В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
Иначе нас не вытащить… Ты нигде не был, ничего не видел.
– Но я был… И видел. – Шабанов поднял рюмку. – У нас есть будущее! За него.
– За будущее выпью! – Кадет замахнул то, что не пролил. – Наполовину со своими слезами! Соленый коньяк!.. Теперь забудь и не вспоминай.
– Не забуду… Никогда."
"– Пожалуйста! Сходи с ума и дальше. Но не вспоминай вслух.
– Ты же знаешь, на себе испытал. Это не сумасшествие…
– А что еще? Натуральные галлюцинации, вызванные сильным нервным стрессом. Нашим верующим дедам черти чудились, нам, безбожникам, – летающие тарелки.
– Кто такое сказал? Полковник Харин?
– Я сказал!
– Товарищ Жуков, ты иди в звезду, – сказал Шабанов и стал раздеваться. – А я пошел спать. И летать совсем не хочу. Меня сейчас будет тошнить от запаха керосина. Все, я отлетался. Если только на махолете…
– Что ты вдруг крыльями-то захлопал? Обиделся, что ли?
– Мне ничего не чудилось. И буду я вспоминать вслух. Очень громко! Кричать буду!
– Ты передозировал «Виру», сам же говорил. Между прочим, это галлюциноген.
– Куда же она делась, опухоль?
– Рассосалась!
– По-моему, у тебя совесть рассосалась, товарищ Жуков. – Шабанов залез под одеяло. – Говорил, не примешь помощи Скалозуба, а что вышло?
– Это кто – Скалозуб? – с неожиданной угрозой спросил Олег.
– Благодетель твой!.. И будущий тесть.
Наверное, нельзя было бить его так больно, однако Герман ощутил прилив отчаянной, страстной злости, детского садизма, с которым недавно хирург мучил и закапывал живьем кошку.
Кадет тоже разрушал некий воздушный замок, выстроенный в его памяти…
Он допил остатки коньяка из бутылки, доел лимон, после чего долго бродил по палате с каменным лицом. Наконец на глаза ему попал гермошлем, стоящий на тумбочке возле Шабанова. Прочитав надпись вслух, товарищ Жуков надел его на голову и сел за стол.
– Между прочим, это слово легко читается с обратной стороны, – кому-то сказал он. – Как его ни переверни, все равно вечные три буквы…
И, не снимая гермошлема, уронил голову на стол и то ли уснул, то ли затих, будто рассвирепевший тигр перед прыжком: по крайней мере, согнутая спина его была напряжена, как боевая пружина.
Ночь Шабанову показалась бесконечной, и как бы он ни жмурился, ни отвлекал себя легкими и даже радостными мыслями – вдруг решил поехать к родителям, на речку Пожню! – еще больше отгонял сон и задремал ненадолго в момент, когда все на земле стихло и прокатился бесшумный, солнечный ветер.
