В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
– Агнесса Тихоновна… Ты же правда летчик? И летел с принцессой? А потом потерпел аварию и нес ее на руках…
– Я же говорил: принцесса осталась в самолете! – внушительно проговорил Шабанов. – Она погибла!
И тем самым напугал ее.
– Да-да, помню! Но почему ты злишься?
– Ничего я не злюсь…
– Это потому, что голодный. Пей молоко и ешь хлеб, утром еще принесу.
– Спасибо, Агнесса, но сейчас не хочется.
Странная эта особа поставила полную кружку на камень и накрыла ее горбушкой.
– Съешь, когда захочется, а мне пора.
Она ушла семенящей, девичьей походкой…"
"Было желание пойти за ней, посмотреть, как Агнесса станет форсировать бурную, горную реку, однако удержала ревнивая «принцесса», приковав своим обручальным кольцом. Выждав несколько минут, он попытался освободиться от «супружеского» знака и только сейчас обнаружил, что пережатый безымянный палец отек, раздулся и онемел.
Теперь придется ходить как дураку с писаной торбой!
Шабанов осторожно переложил НАЗ на поленницу, постоял на коленях с поднятой рукой, чтобы схлынула кровь и спал отек, затем ощупал палец – вроде стал потоньше и будто кольцо уже чуть проворачивалось.
– Ты мне эти шутки брось! – пригрозил он «принцессе». – Лучше отпусти по-хорошему. Я же сказал – упаси бог от такого брака.
Чтобы не терять времени понапрасну, Герман подтянул к себе кружку и наконец-то откусил горячего хлеба. Пища была божественной, разве что приходилось экономить молоко, чтоб хватило на две горбушки, и жевать медленно, без резких движений из-за боли в ухе, но от этого хлеб казался еще вкуснее. Пока он ел, палец в кольце ослаб еще больше – минут пять, и можно вообще разорвать эти брачные узы.
