Автор
В Колечке с бирюзой читатель погружается в мир отчаяния и жестокости, где боль становится необъятной и запертой в стене тьмы. Сцены физического насилия и отчаянного страдания переплетаются с глубинными умственными муками, создавая атмосферу жестокого пленения, где все кажется конечным....
Аркадий спустился к женщинам; трясущимися пальцами он пытался захватить из пачки сигарету, но только ее сломал.
— Эта падаль час назад захватила в заложники ребятишек в детском лагере «Орешек».
— О, Боже! — Любаша сползла вниз и села на землю. — Там же наш Колька!
— Не паникуй раньше времени! — прикрикнул на нее Аркадий. — Степанок только что с нами гута-рил. Все детишки были на озере, а дежурный отряд столы к ужину накрывал в столовой. Вот их и взяли. С ними три женщины. Воспитательница и вожатые. А повара, говорят, успели через подвал уйти.
Егор поднялся с крыльца и подошел к Наташе:
— Я срочно должен быть там. Это моя работа, Наташа! Единственная, которую я могу хорошо делать. Прости, что все получилось не так, как мы с тобой хотели. Побудь пока здесь, с Любашей и детьми.
Наташа с вызовом посмотрела на него:
— Я еду с тобой и никаких отказов не приму, даже не мечтай! Я — врач, хирург и тоже умею кое-что хорошо делать!
Серые глаза покрылись ледяной корочкой. Егор приподнял пальцами ее подбородок, удивленно и недоверчиво протянул:
— Вот это сюрприз! Что еще новенького мне предстоит узнать о тебе?
— Егор, сейчас не время выяснять отношения! — Наташа отстранила его руку. — Как далеко лагерь?
— Сорок километров.
Сорок километров до лагеря было по трассе, но Аркадий предложил сократить наполовину путь и воспользоваться просекой, проложенной строителями ЛЭП еще в шестидесятые годы.
Два десятка километров по заросшей кустарником, размытой горными ручьями, заваленной щебенкой просеке вытрясли бы душу даже у самого отъявленного автогонщика, а что тогда говорить о женщине?
Наташа едва успевала зажмуриться от страха, когда «Нива» с ревом брала очередной крутой подъем.
