В глубокой тиши старого дома запел телефон. Это случайное вторжение оторвало Диму Быкова из его мрачных мыслей о прошлом. Вдали слышался гул подземных водопадов, а рядом Василий Дмитриевич делился горькими воспоминаниями о войне. Ночная электрическая вспышка отрывала молчащую деревню вдоль и поперек, создавая острый контраст между прошлым и настоящим....
– Ну, а твоя жена? Почему она не с тобой?
– Она сказала, что не пойдет, потому что не любит католические храмы и ничего не понимает в органной музыке. – Он вдруг захохотал во все горло. – Представляешь?!
– И ничего особенного, – сказала мать, не разделяя его веселья. – Вполне возможно. Зачем ты над ней смеешься?
Он смеялся не над ней, а просто от счастья. И пусть никто и никогда его не поймет, это – не беда, не беда! Главное, что он сам понял."
"– Мама!.. – Федор Башилов ну решительно не знал, как ему выразить любовь, а нужно было срочно выражать, и, подхватив мать, он провальсировал немного по тротуару.
Прохожие оглядывались и улыбались.
– Федор, что с тобой?!
– Ни-че-го, – произнес он по слогам. – Ничего особенного. Просто мне смешно, что Вика не любит католические храмы! Как можно любить или не любить… храмы? И какая разница, какой именно храм, если Он все равно там?
– Кто он? – живо спросила мать. – Твой старик со своей притчей?
– Он не старик, – весело возразил Федор и толкнул перед матерью стеклянную дверь ресторанчика.
– Ты же сказал… старик? И зачем мы сюда зашли?
– Где-то здесь должна быть моя жена. И сюда приедет твой муж. Или ты хочешь, чтобы он искал тебя по всему Рив-Гошу?[4]
Шарманка на улице заиграла вальс, какая-то парочка, держась за руки и громко разговаривая, протиснулась мимо них к выходу, и лихой официант с подносом, уставленным кофейными чашками и стаканами, по-гусарски сказал его матери:
– Pardon, madam!
– Я что-то ее не вижу.
– Мама, найди самую красивую девушку в зале, это и будет моя жена!
– Господи, да что такое, – совсем рядом капризно выговорила Виктория, – я машу, машу, а меня как будто никто и не видит!..
Федор повернулся – она оказалась у него за плечом, сияющая от счастья, что он наконец пришел, розовощекая, вкусно пахнущая, неправдоподобно красивая, и он наклонился к ней и поцеловал.
Поцеловал всерьез, как целовал, лишь когда они оставались наедине, да и то нечасто. И была в этом поцелуе вся любовь, на которую он был способен, и радость оттого, что еще ничего не кончилось, а пожалуй, только началось, и оттого, что шарманка играет вальс, и пахнет кофе, и в сутолоке и толчее парижского кафе они вдруг остались одни в мире.
