Офицер выдвинул троих солдат на сто метров вперед для разведки прохода, позволяя колонне подтянуться отстающим. Солдаты скрывались за валуном, прячашься среди камней и скал, когда Беркут кричит по-немецки, ожидая ответа дозорных. Вокруг царит тишина, развеиваемая лишь шелестом ветра между камнями....
Расстегнул кобуру, а потом, разметав полы шинели, поправил швейцарский пистолетик, как всегда, упрятанный за пояс под кителем.
Этот пистолетик он берег на самый крайний случай, больше для себя, чем для врагов. Как последнее свидетельство офицерской чести.
33
Конечно же, это был Крамарчук! Штубер узнал его с первого взгляда. Коренастый, черноволосый и, странная вещь, ни единой сединки… Он стоял под кирпичной стеной, без сапог, в мокрых портянках и в разорванной гимнастерке. А напротив — пятеро полицейских с винтовками наперевес.
— Что здесь происходит? — безразличным тоном поинтересовался Штубер у поеживавшегося чуть в сторонке унтерштурмфюрера из гестапо.
— Хотели казнить. Но… ждут вас, — с тем же безразличием ответил лейтенант СС, опуская на уши вязаные наушники. — Партизан. Выдавал себя за Беркута. Но это не Беркут. Установлено абсолютно точно.
— Какая проницательность! — иронично заметил гауптштурмфюрер.
— Прикажете приступить к казни? — вынужден был проглотить эту пилюлю гестаповец.
Штубер достал сигарету, прикурил и, глубоко затягиваясь, несколько минут молча наблюдал за Крамарчуком. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу. Мороза почти не ощущалось, но все же оказаться на снегу в мокрых портянках — это несладко. Тем не менее обреченный стоял молча, на полицаев не смотрел, на него, Штубера, тоже никакого внимания вроде бы не обращал. И вообще вел себя так, словно, кроме него, здесь никого не было.
— Ты — старший этой команды? — спросил Штубер рослого, веснушчатого полицая с малиновыми губами, нервно прохаживающегося чуть в стороне и от строя, и от офицеров.
— Так точно, господин гауптштурмфюрер! — щелкнул тот каблуками, подбежав к Штуберу.
— Вернуть приговоренному сапоги, шинель и шапку!
— Сапоги? — замялся полицай. — Но сапоги уже… Да и зачем они ему?
— Снимите с любого полицая, чей размер ноги соответствует… Обмундировать — и в машину. В мою машину.
— Яволь, господин гауптштурмфюрер.
— Вы тоже свободны, — обратился барон к гестаповцу.
— С этим человеком у вас, должно быть, старые счеты, — понимающе ухмыльнулся унтерштурмфюрер. — Насколько я помню, еще с того дота, на Днестре.
— Вы даже это помните, мой лейтенант? Странно. Я об этом почти забыл.
— Нет, я, конечно, со слов господина Роттенберга. На самом деле он приказал отдать этого сержанта-партизана вам. «Расстрел» действительно был спектаклем.
