Офицер выдвинул троих солдат на сто метров вперед для разведки прохода, позволяя колонне подтянуться отстающим. Солдаты скрывались за валуном, прячашься среди камней и скал, когда Беркут кричит по-немецки, ожидая ответа дозорных. Вокруг царит тишина, развеиваемая лишь шелестом ветра между камнями....
Отойдите, я приму грех на душу.
— Не стрелять, — вдруг остановил его Беркут. — Хорошо, мы отпустим вас, — снова обратился он к пленным по-немецки. — Но каждый раз, когда здесь, в тылу, вы должны будете нажать на спусковой крючок, сначала вспомните, как, стоя на коленях, молили меня о пощаде. — Выхватив из-за голенища нож, он быстро перерезал веревки. — Вас никто не тронет. Свободны.
— Дай Бог, чтобы и вас кто-нибудь точно так же пощадил, — едва шевеля губами, проговорил пленный, который до сих пор не проронил ни слова.
— Я помилования себе на коленях не вымаливал, — сурово заметил Беркут. А уже по-русски добавил: — И никогда не буду вымаливать.
И направился к плащ-палатке, на которой лежало собранное оружие. Старшина и Гаёнок последовали за ним.
Все еще не веря в свое спасение, пленные отходили пятясь, боялись, что, как только отвернутся, кто-нибудь из партизан обязательно выстрелит им в спину.
* * *Добравшись до ручья, Беркут заметил шевелюру притаившегося по ту сторону его, за камнями, Отшельника.
— А мне казалось, что ты все же не выдержишь и в самый решительный момент боя поможешь моим ребятам, — как бы между прочим сказал он, отдавая Отшельнику пулемет и, в свою очередь, принимая пулемет от Колодного, который еще только переходил ручей.
— Это ваше дело. Губите души, свои и людские, воюйте… Лично я в этой войне хочу лишь одного: сохранить свою жизнь. А сохраняя ее, уберечь и десятки других, мною не убиенных.
— Дезертир — он и есть дезертир, — подытожил этот короткий разговор младший лейтенант.
— Скажу: рядовым необученным. А вот относительно философии… — принимая плащ-палатку с оружием уже от старшины. — Не дезертирская она, а вселенски христианская.
— Это и есть «дезертирская».
— Если бы ее исповедовала хотя бы часть тех людей, которые развязали эту войну и неправедными стараниями которых она полыхает, её, войны этой, может, никогда бы и не было.
— Да ты что, верующий, что ли? — удивился Горелый.
— Не верующий. Отчаявшийся.
— Да это уж один черт!
— И в отчаянии своем поверивший в святые заповеди христианские.
— Я вижу, ты хорошо устроился здесь со своими заповедями, — съязвил младший лейтенант. — На военно-полевом суде расскажешь о них… прокурору. Таких, как ты, он обычно выслушивает с большим интересом.
— Не надо, — положил ему руку на плечо Беркут. — Военно-полевым судом здесь ничего не решишь.
