Тихая суббота летнего дня в маленьком городке тишина раздирается только шепотом радиовещания. Тамара сидит, привязанная к реальности яичницей и одиночеством, пока мама мягко выправляет ее волосы отцовским искусством. Пауза после музыки как будто заставляет мир остановиться на мгновение....
Грузовики еще стояли вдоль улиц, и все напоминало пейзаж после схлынувшего наводнения — растоптанная обувь, шапки, портфели, разлученные навсегда со своими хозяевами, выломанные фонарные столбы, разбитые окна первых этажей. В арке дома — окровавленная стена. Растоптанная собака лежала в подворотне. Вспомнил Пушкина:
…Несчастныйзнакомой улицей бежитв места знакомые. Глядит,узнать не может. Вид ужасный!Прочитал в уме «Медного всадника» до самого конца:
…У порогаНашли безумца моего.И тут же хладный труп егопохоронили ради Бога…Тут как раз, довольно далеко от дома, в переулке нашел открытый маленький магазинчик.
Несколько женщин тихо разговаривали с продавщицей и замолкли, как только он вошел.
«Как будто они говорили обо мне», — усмехнулся Виктор Юльевич.
Одна из теток признала в нем учителя, кинулась с вопросом:
— Виктор Юрьевич, это что же такое стряслось-то? Вот люди говорят, евреи подстроили ходынку эту? А вы слыхали, может, что?"
"Она была матерью десятиклассника, но он не мог вспомнить, кого именно.
— Нет, голубушка, ничего такого я не слышал. Выпьем сегодня стопку-другую за помин души и будем дальше жить, как жили. А евреи что? Да такие ж люди, как мы. Две бутылки водки, пожалуйста, батон и половину черного. Да, пельменей две пачки…
Взял свое, расплатился и ушел, оставив теток в некотором замешательстве: может, и не евреи это подстроили, а другие какие… Врагов-то весь мир кругом.
Сидели с матерью за круглым, пятнистым от ожогов столом, графинчик стоял между ними. Пельмени Ксения Николаевна принесла с кухни, как всегда, разваренные. Поставила кастрюльку на железную подставку. Виктор разлил по стопкам. И тут раздался звонок в дверь.
Виктор пошел открывать. Чудо стояло за дверью — замотанная в кружевную черную шаль поверх меховой шапки, в мужском пальто с енотовым воротником, в облаке нафталинно-кошачьего запаха из давнего прошлого, возникла двоюродная сестра покойного отца, длинноносая красавица, певица, вышивальщица, неудавшаяся монахиня, излучавшая тепло и смех Нино.
— Ты ли? Возможно ли?
Он видел ее последний раз двадцать лет тому назад.
