– Ты с ума сошла! Кто же в подобном признается?
– Опять двадцать пять! – в досаде всплеснула я руками. – Ты же секунду назад была согласна с тем, что Никита – нормальный, психически здоровый человек!
– Я и сейчас так считаю!
– Неправда! Ты его держишь за супермена с легкими проблемами адекватного восприятия действительности. Вот скажи, – потребовала я и ткнула себя пальцем в грудь, – я человек?
– Да, – кивнула Надежда.
– И Никита тоже человек?
– Тоже.
– Тогда почему передо мной ты можешь исповедоваться, а перед ним нет?
– Какие могут быть сравнения? У вас ничего общего! Кроме…
– Ну-ну! – подбодрила я.
– Кроме того, что я вас обоих люблю.
– Уже теплее. Продолжай.
– Нет, не могу, – покачала головой Надя. – Как представлю, что я ему признаюсь, хочется повеситься.
– Это ты всегда успеешь.
– А что, если, – слегка встрепенулась Надя, – ты поговоришь с Никитой, объяснишь мое странное поведение?
– Ты же знаешь: я за подруг в огонь и в воду. Но тут больно интимный момент.
Обсуждать с незнакомым человеком твое нижнее белье – это слишком. Вот если бы у тебя, например, была татуировка на груди, которой ты постеснялась и удрала, тогда другое дело. Я бы сочинила душещипательную историю, как ты валялась в бессознательном состоянии, а коварные завистницы выкололи на твоих молочных железах надпись «кормилицы мои».
– Какой ужас тебе в голову лезет! Нет у меня никаких татуировок!
Следующий час я потратила на то, чтобы убедить Надежду идти с повинной к Никите.
Для наглядности сама изображала кающуюся Надю и в нескольких вариантах за нее держала речь. Краткий вариант: «извини меня, дуру» – состоял из трех предложений. Средний вариант: «мне стоило больших усилий решиться на этот разговор» – тянул на три абзаца. В пространном варианте: «я пришла, чтобы открыть тебе душу» – Надина жизнь была представлена начиная с детсадовского возраста, когда Витя Чижиков залез ей под юбку, больно укусил за попу, чем навсегда привил страх мужского коварства и привычку носить надежное хлопчатобумажное белье.
"
"От долгого говорения у меня стал заплетаться язык. Дважды звонил муж, давал послушать, как орут наши дети, стоя в углу. За время моего отсутствия мальчики каждые десять минут совершали проступки, за которые их следовало поставить в угол. Там они вопили, потом просили прощения, выходили из углов, а через несколько минут возвращались в них снова.
