Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
Вы собирались набрать сторонников из числа рабочих, пообещав им улучшение труда, которое и так обязаны были делать, а после — через профсоюз подбить их на бунт. На лицо контрреволюционная деятельность. Скажете, не было такого?
— Не было! — вскинулся мужик. — Чем хотите клянусь, никогда ничего такого не делал и даже не слышал!
Лагушкин возле двери нахмурился и сделал шаг в сторону Смолина, бросив взгляд на следователя. Тот отрицательно покачал головой, и парень вернулся обратно. Ну точно цербер какой!
— Если это так, почему же гражданин Лопухин пишет иное?
— Но Геннадий Степанович не мог ничего такого написать.
— А вы почитайте, — достал очередной листок из папки следователь и протянул его Смолину.
Тот взял листок и вчитался. Через пару минут он поднял затравленный взгляд на Егорова.
— Это почерк Геннадия Степановича. Но это ложь! Я не знаю, почему он это написал. Но не было такого!
— А что было?
— Ну, зарплату задерживали, — ежась под взглядом мужчины, сказал Смолин.
— Через новую партию? — тут же спросил Егоров.
— Да какую партию? — чуть не взвыл Смолин.
— Промышленную, — невозмутимо ответил следователь.
«Эк он как свою линию гнет!» — удивился я.
— Да все решили бы, если бы не секретарь горкома Одинцов! Мы же и к нему ходили, объясняли ситуацию. А что толку-то?
— Поэтому, разочаровавшись в одном члене партии, решили свою создать?
— Да не хотели мы свою партию создавать! — чуть не плача в сердцах воскликнул Смолин.
