Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
Рыжий, конопатый, ладони как лопаты. Про такого веришь — мог «дедушку убить», чисто одним ударом кулака по голове. — Мне сказано, вы приставлены наблюдателем.
— Все верно, — кивнул я, мысленно поморщившись.
Ну вот, моя деятельность ни для кого не секрет. Наверное, ничего противозаконного я не увижу. Может, это и к лучшему?
— И еще вот, сказано — передать, — протянул он мне какие-то корочки.
Я с удивлением взял протянутый документ и прочитал его. «Сотрудник особых поручений» — было вписано в графе должность и моя фамилия.
Только после этого мы спустились вниз и сели в автомобиль. Машина была рассчитана на четыре человека, и в ней нас ждал водитель. Меня усадили на переднее сидение, а сам Лагушкин уселся сзади. Думаю, подозреваемый, на чье задержание мы едем, сядет рядом с ним.
Так и получилось. Проехав полгорода, мы остановились около трехэтажного дома, бывшего доходника, и я вместе с агентом поднялся на второй этаж. Парень уверенно забарабанил в дверь, сверившись с бумажкой, которая лежала в его нагрудном кармане.
— Кто там? — раздался испуганный детский голосок.
— Откройте, ОГПУ! — напористо сказал Лагушкин.
С той стороны ойкнули, и я услышал топот детских ног. Через пару минут дверь открылась и на нас посмотрела испуганная женщина лет сорока.
— Смолин Петр Фомич здесь проживает? — не дай ей и рта раскрыть Лагушкин.
— З-здесь, — запнувшись, кивнула женщина.
— Где он?
— Так… на работе, — со страхом в голосе прошептала она.
Лагушкин видимо ей не поверил и уверенно зашел в квартиру, отодвинув женщину плечом. За ней стоял мальчик лет семи, в глазах испуг, судорожно мнет в руках какой-то листок. Присмотревшись, я понял, что когда-то это был «самолетик».
Смолин нашелся в квартире. Прятался в шкафу.
— Вы задержаны, — заявил он ему и потянул на выход.
— За что? — только и сумел пропищать от боли в конечностях мужчина.
На фоне ОГПУшника он сам выглядел ребенком — не высокого роста, даже ниже меня, интеллигентное лицо, впалая грудь.
— За распространение контрреволюционных идей, — веско заявил Лагушкин и, больше не слушая мужика, потащил его на выход.
