Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
— Понимаешь, когда тебя попытались убить… Тогда ведь всех, кто знал о твоей поездке, задержали. И начались допросы…
Ему было неловко, и я видел, как он подбирал слова.
— Тебя били? — спросил я напрямую, когда пауза затянулась.
— Было такое, — нехотя кивнул Кондрашев. — В общем… я понял, что большая политика — не для меня. Извини.
Он хотел уже вернуться назад в аудиторию, но я его остановил.
— Поясни. Ты испугался? Чего?
— Да, испугался, — процедил Андрей раздраженно. — Чего? А того, что меня ни за что трое суток держали в тюрьме.
— Это ты зря так думаешь, — криво усмехнулся я. Он тут же напрягся. — Такие «резкие повороты», как ты говоришь, у нас в стране из-за того, что многие посты занимают не профессионалы. И так будет продолжаться, пока они либо опыта не наберутся, либо их не сменят более компетентные люди.
"Андрей замолчал. Признаться, меня его решение выбило из колеи. Да, я сам виноват, что толком не поинтересовался, как он, когда вышел из госпиталя. Больше тогда за Люду переживал, да был зол на Берию.
Кондрашев замялся, но однозначно отказываться уже не спешил.
— Дай мне подумать, хорошо? — наконец сказал он.
— Думай. Только недолго. Надеюсь, пару дней тебе хватит. И может, все же расскажешь, что с тобой было за этот месяц?
— После пар. Занятие начинается, — согласно кивнул он головой.
Как и договорились с Андреем, после окончания лекций мы не отправились в Кремль, а неторопливо пошли по территории университета, делясь своими историями о проведенном месяце.
