Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
"
"— Эм, — растерянно посмотрела на меня Ольга, смущенно улыбнувшись, — может вам книжку принести?
— По предварительным данным, имела место преступная халатность, — говорил Савинков, стоя у моей койки. — В лаборатории был газовый баллон для оперативного розжига и подогрева ингредиентов. У него до конца не закрыли вентиль, к тому же из-за внутреннего давления в баллоне оставленный пропуск увеличил напор газа и концентрация достигла того предела, при котором вспыхивает от любого огня. А тут еще и химикат подогревали, чтобы довести его «до кондиции».
— Проходил не в том месте не в то время? — невесело усмехнулся я.
— Да, — просто кивнул Савинков.
— Бывает же. Представляю, как бы обрадовались парторги, которых я еще не проверил.
ОГПУшник лишь скупо улыбнулся на мое замечание.
— Знаешь, — вздохнул я, — похоже, безопасность труда хромает на этом предприятии. А может и не только на нем. Надо бы поднять документы, какие меры предусмотрены, чтобы подобные ситуации не повторялись.
Савинков молча кивнул и тут же сделал запись к себе в командирский планшет.
— Доктор сказал, вам еще два дня лежать, — заметил он.
— Да я мог бы уже и сегодня выписаться, — рассмеялся я. — Перестраховывается Евгений Викторович.
Лежать в больнице было откровенно скучно. Сейчас ни интернета нет, ни телевизора. Даже радио не в каждой палате. Книги — вот единственная отдушина, и то не всем доступная.
Кроме Савинкова меня навещали родители и Люда. Девушка примчалась ко мне в тот же день, как я попал сюда. Родители чуть позже, но только потому, что узнали новости от нее — что я жив и пойду на поправку. Вот и не стали срываться с работы, а пришли в положенные часы приема, заранее договорившись об отгуле.
— Поправляйтесь, спешить сейчас смысла нет, — закруглился Савинков и покинул меня.
Я лишь тяжело вздохнул. Еще два дня безделья. Для меня — это настоящая пытка. Чем бы себя занять?
Через два дня я наконец покинул больницу. Эти дни стали для меня самыми тяжелыми за все время лечения. Я уже и палату покидал, чтобы пообщаться с другими пациентами, да сыграть с ними в те же шахматы.
