Осенью 1930 года я прохожу по холодным коридорам Бутырской тюрьмы, где все молчит как в могильном гробу. Длинные потолки из кирпича и тяжелые шаги эхом разносятся вокруг. Безвыходность и тоска навевают думать о том, что ждет людей здесь, под церковью смерти.
А Люда, как я понял, и вовсе сегодня на учебу не ходила — помогала маме и первой кинулась ко мне, стоило пересечь порог родного дома.
— Как я рада, что с тобой все в порядке, — прошептала она, крепко меня обнимая.
Такие слова, такая реакция… было приятно. Всегда бы так встречали! Когда Люда отпустила меня, пришла очередь мамы меня обнять. Но она недолго держала меня, тут же засуетившись, мол, сынок голодный, пора за стол. Отец просто улыбнулся и кивнул. Не к лицу мужикам обниматься.
Уже когда уселись, тот хотел достать бутылку, выпить за мое выздоровление, но когда я отказался, чуть подумал, и убрал ее под одобрительный взгляд мамы.
Через полчаса ахов и охов и короткого рассказа, как они провели эту неделю, батя признался, что снова вступил в партию.
— Посмотрел я, как ты работаешь, да и тот разговор с товарищем Сталиным… — отец тяжело вздохнул. — В общем, я решил, что ты прав, и не дело это — в стороне стоять, если что-то не нравится. Вот и…
Он показал свои корочки члена партии.
— Теперь еще и начальником сделали, — как-то смущенно добавил он. — Вырос вроде как я из бригадиров.
— И над кем ты начальник? — тут же спросил я его.
— Да все там же. Над всеми нашими — начальник слесарного цеха.
Еще немного расспросив его, выяснилось, что на его карьерный рост повлияли два обстоятельства: его учеба в институте и вступление в партию. В институте он по вечерам на занятия ходит и у него какой-то укороченный курс, скоро уже и закончить должен.
