В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Через пару часов я все подготовлю, и мы вместе с вами сделаем это дело на благо Великой Германии. Я должен сделать так, чтобы лейтенант Фрид не уехал, иначе мы его не найдем. И я должен узнать, где он прячет те самые документы, о которых вы говорите.
– Это сверток. Примерно вот такого размера, – показал руками Сосновский. – Плотно перетянут бечевкой. Кстати, осторожнее со скрипками. Если вы говорите, что им много лет, тогда они очень чувствительны к влажности и перепадам температуры. Бережно с ними обращайтесь, иначе они быстро превратятся в деревянный хлам.
Мы вернулись в сарай. И, обессиленные, буквально упали на солому. Нервное напряжение давало о себе знать. И сейчас хотелось лежать с закрытыми глазами и одновременно хотелось что-то делать. Делать в продолжение нашего разговора с Риттером, как-то подталкивать его к дальнейшим, нужным нам действиям. Пашкевич сразу вскочил, когда мы вошли и за нами снова захлопнулась дверь.
– Вы! – Музыкант подошел и обнял нас одновременно, на сколько хватило размаха его рук.
– Поживем, Алексей Адамович, еще поживем, – успокоил я Пашкевича. – Поживем и постараемся не просто выбраться отсюда, но и спасти ваши скрипки. Ложитесь, как мы, и поспите, а то неизвестно, когда нам еще придется поспать и просто отдохнуть. Впереди нас ждут очень напряженные сутки. Но будьте готовы делать все, что мы скажем, и помогать нам так, как только сможете.
– Да, конечно, – просто ответил музыкант и постарался встать по стойке смирно.
Я похлопал его по плечу и улегся рядом с Сосновским. Мы лежали и смотрели вверх, под темную крышу сарая, на небольшое пятно ночного неба, которое нам было видно. Михаил долго молчал, но я знал, что он не спит. А потом он вдруг неожиданно спросил:
– Максим, а для чего мы живем? Не мы с тобой, а вообще. Человек!
– Для справедливости, – тихо ответил я.
– И Риттер? И Фрид?"
"– И они. Просто у них своя справедливость, свое представление. Извращенное! Знаешь, Миша, я убежден, что на протяжении всей человеческой истории каждый хоть раз останавливался в размышлениях о смысле жизни. Для одних этот смысл кроется в богатстве и успехе, для других – в духовных исканиях и семейных радостях.
