В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
И кто этот человек, с которым вы нас посадили в один вонючий сарай? – перебил Риттера Сосновский. – Он напевал там, в сарае, тему из оперетты «Фрау Луна». Он музыкант?
– Черт, вы и об этом знаете, – проворчал себе под нос немец и, вскочив со стула, нервно заходил по комнате.
– Зачем вам музыкант, Риттер? Ну?! – грозно спросил я по-немецки.
И это сработало. Кажется, что каплю за каплей Сосновский все же зародил сомнения в душе этого офицера. Сомнения, неудовлетворенность, недовольство собой, своей карьерой.
– Если вам нужна помощь в соответствующих кругах, абвер вам устроит любую протекцию, Риттер, – добавил Сосновский.
– Господа, – буквально взмолился немец, и стало понятно, что это обращение проиллюстрировало его душевное состояние и принятое решение, – я прошу вас. Мне не совсем удобно об этом говорить. Но эти инструменты очень дорого ценятся, это уникальная коллекция. Считаю ли я себя вправе…
– Риттер! – Сосновский подошел к обер-лейтенанту и пристально посмотрел ему в глаза.
– Безусловно, – кивнул я и закашлялся, продолжая играть роль больного человека.
– Хорошо, – Риттер кивнул и потер в задумчивости руки. Этот несколько нервный жест выглядел сейчас довольно комично, будто немец уже готовился подсчитывать барыши от сделки с ворованными скрипками. – Только прошу потерпеть, господа. Чтобы Фрид ни о чем не догадался, я сейчас верну вас в сарай.
