В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Пашкевич никак не хотел отдавать свои скрипки, и мы с Сосновским сделали из полосок разорванной красноармейской формы лямки, закрепив узел со скрипками ему на спине наподобие вещевого мешка. Но не это было самой большой проблемой. Музыкант быстро натер ноги ботинками с чужой ноги и никак не хотел молчать. Кроме стенаний и вздохов, он порывался завести с нами разговор о важности искусства для народа. Мы давно не сталкивались с немцами, и Пашкевич заметно расслабился, расхрабрился, полагая, что теперь-то мы уже в безопасности.
Это была узкая часть лесного массива. Преодолев ее, мы снова углубились бы в глухие леса. И наш путь шел напрямик. Но теперь здесь, на опушке, расположились немцы, принялись варить пищу, пасти лошадей, а несколько солдат забрели в лес в поисках сухих дров. Это были тыловики с кухней и вещевым обозом. Мы лежали среди раскидистого папоротника и смотрели на немцев.
Мы отползли чуть назад и, не поднимаясь, расстелили на траве карту. Картина местности нас не порадовала. Справа открытый участок, по которому проходит шоссе, а дальше железная дорога.
– В такую чащобу немцев не заманишь, – сказал Сосновский. – Делать им там нечего, им двигаться вперед надо. Я считаю, что придется рисковать и пройти через болото.
– Ну, – усмехнулся я, – вот здесь указано, что и на непроходимом болоте есть камышовая растительность. Ладно, я согласен, что придется рисковать. Вы как, Пашкевич? Готовы идти через болото?
Музыкант посмотрел на нас удивленно, потом на свой узел со скрипками.
