В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
Мы шли медленно, старательно нащупывая шестами твердую почву. Иногда она покачивалась под ногой, и ты понимал, что это, собственно, не почва, а просто толстый пласт переплетенной травы, жидкого ила, который создал не очень прочную корку. А под ней трясина. И хотя на карте была обозначена глубина болота в полтора метра, представлялась ужасная картина, когда тебя может засосать туда с головой.
Мокрые от пота, с хлюпающей в сапогах водой, искусанные комарами, мы шли уже третий час, когда болото стало постепенно сменяться более твердой почвой.
Сосновский остановился и предостерегающе поднял руку, и тут же Пашкевич оступился, шагнув в сторону, и провалился в трясину почти по пояс.
Немцы были где-то рядом. Мы слышали их голоса, смех. Кажется, их заедали комары, и они, не зная куда от них деваться, отмахивались ветками деревьев.
Я постарался приблизиться к Пашкевичу. Я подтягивался на болотных кочках, чувствуя, что мои ноги то и дело с чего-то соскальзывают там, под водой. Но я полз по кочкам. Они здесь были, здесь уже было больше твердой почвы. Сосновский посмотрел на меня бешеным взглядом, но промолчал. Я старался не шуметь, но упорно приближался к музыканту.
Нет, он не протянул руку, чтобы ухватиться за меня или мой шест. Он протянул мне свои скрипки, почти бросил их мне, спасая инструменты. Вода доходила уже Пашкевичу до груди. Я помнил, что под слоем одеял скрипки были обмотаны еще и брезентом с какой-то влагозащитной пропиткой. Я положил сверток на относительно сухое место и протянул Пашкевичу конец своего шеста.
