В мире российского футбола съедят за скандал и громкие признание обманутого игрока: два проигранных матча, причинившие миллионы убытков букмекерам. В Краденое счастье 2. Заключительная — Альварес на грани выбора между правом возвращения на футбольный ковер и ответственностью за свои действия, а также правом на новый шанс в сборной....
Вся шея была в шрамах, ноги, руки. Кровоподтеки на спине, на груди. Ее били. Ногами, палками. Чем попало. Били беременную. А потом отвезли рожать и вырезали ребенка… сказали, что он умер. Ты ведь догадываешься сейчас, что это за ребенок? Правда?
Танин шов воспалился, она тяжело перенесла операцию, и тогда от нее решили избавиться. Ее выкинули на стройке почти голую. Выкинули там умирать… Будь мужчиной. Отпусти ее. Пусть она начнет улыбаться… Я столько раз слышал ее рыдания и видел ее слезы, что молю у Бога только об одном — пусть она улыбнётся и обнимет своего сына.
Альварес хлопнул крышкой ноутбука и с гортанным стоном закрыл глаза. Вокруг гора пустых бутылок, в пепельнице куча окурков.
Сколько раз он пересмотрел это видео? Не счесть. Это теперь его единственный и любимый фильм, единственный ненавистный фильм. Ничто и никогда не звучало столь убийственно, чем этот монолог человека, который умер более полугода назад… Человека, которого Альварес ненавидел, считал своим соперником и желал ему смерти… а он и так был одной ногой в могиле и сделал для Тани в миллион раз больше, чем сам Альварес.
Смотрит эту запись в пустом офисе, сидя на полу, облокотившись о стену. На столе картонная коробка из-под фастфуда. Откуда вышел, туда и вернулся. Ни черта не было… и ни черта не стало. Бабка права была, человек рождается голым и босым и на столе в морге лежит точно таким же.
Он умер в тот день, когда увидел их обоих в палате. Увидел, как шатающаяся, едва открывшая глаза после операции Таня по стеночке идет в палату к своему сыну, чтобы сидеть на стуле и целовать его пальчики, чтобы читать ему сказки.
Альварес отдал его ей… Позволил лишить себя родительских прав в обмен на свободу… Нет, он бы воевал и ни за что не отказался от своего сына, и скорее всего, победил бы. Но его убило то, что она ему заорала там, в больнице, когда он принес цветы и переступил порог ее палаты.
— Убирайся! Забирай свой веник и убирайся! Я никогда тебя не прощу! Никогда…Никогда…Никогда!
И Мати, бегущий к ней с радостным криком:
— Ниниииии… моя Нинииии.
Арманд поднялся с пола, пошел в туалет, прихватив с собой тюбик с зубной пастой и щетку. Через двадцать минут футбольный зал внизу наполнится детьми. И он сможет отвлечься. Сможет забыть ненадолго обо всем и уйти в игру. Забыть о том, что сына видит лишь издалека, когда сходит с ума от тоски и приезжает посмотреть через забор детского сада… посмотреть, как ОНА забирает Матео, как тот целует ее, льнет к ней всем тельцем.
