В мире российского футбола съедят за скандал и громкие признание обманутого игрока: два проигранных матча, причинившие миллионы убытков букмекерам. В Краденое счастье 2. Заключительная — Альварес на грани выбора между правом возвращения на футбольный ковер и ответственностью за свои действия, а также правом на новый шанс в сборной....
Провела руками по груди, по плоскому животу, по тоненькому шраму после кесарева, который тоже подшлифовали. Предлагали убрать совсем, но я отказалась. Я хотела на себе этот след. След рождения моего сына. Напоминание о том, что он у меня есть. Владимир отвел взгляд. Отвернулся. Я не воспринимала его, как мужчину. Разве не он это тело ваял и лепил? Он видел каждый его изгиб во всех ракурсах. Меня больше волновало — понравится ли это тело Альваресу? Как он будет на него смотреть? Не узнает ли меня? Отличаюсь ли я от себя прежней? Не осталось ли каких-то следов, шрамов?
— У вас сохранились фото меня прежней?
— Конечно.
— Уничтожьте.
Улыбнулась, пытаясь смягчить свою резкость, чтоб голос звучал мягче.
— Пожалуйста, уничтожьте. Не хочу, чтобы та… я оставалась где-то.
— Хорошо.
Проклятому испанцу должно понравиться. Иначе зачем все это? Зачем столько операций, столько боли, столько сил и времени.
— Хотите прогуляться?
Так и не поворачиваясь ко мне, как будто смущен, а я продолжаю себя рассматривать.
— Вы привезли мою собаку?
— Да… она здесь, но в здание больницы я ее впустить не могу. Она живет возле сторожки. Ее хорошо кормят.
— Тогда идемте погуляем.
— Вы так и не сказали, понравилось ли вам ваше новое лицо и… ваше тело?
Усмехнулась уголком рта. Чужого рта. Пухлого, очень сочного, большого. Очень странно, что я говорю, а он двигается.
— Пока не знаю, нравится ли оно мне, но женщина в зеркале очень красивая. Пока что я не считаю ее собой.
Я и понятия тогда не имела, что хозяин клиники никогда не проводил столько времени со своими пациентами. Их у него были сотни… и я всего лишь одна из них. А на моем месте мечтали оказаться многие.
Вышла на улицу, вдохнула воздух всей грудью. Немного страшно — узнает ли меня с таким лицом Гроза? Не покажусь ли я ей страшной и чужой?
Приближалась к сторожке, всматриваясь в лежащую там исхудавшую собаку.
— Гроза!
Она вскинулась, взвизгнула и ко мне сломя голову, так, что уши ветром назад уносит, язык на бок, и бежит. Моя девочка. Моя преданная малышка. Сколько ждала меня.
— Грозушка моя хорошая, моя девочка. Узнала.
Лицо облизывает, руки целует, скулит, прыгает. И я сама плачу, обнимаю ее, целую в нос.
— Еще немного, и я выйду отсюда. Выйду и заберу тебя с собой.
