В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
Сквозь стекло корешки книг казались еще более заманчивыми и притягательными.
— А я изучал историю в университете, — неожиданно для себя признался Андрей. — Только успел забыть об этом… Хотя должен был пойти учителем в гимназию.
— Я все знаю про вас! — засмеялась Юлия. — Дядюшка много рассказывал…
Андрей обернулся на ее смех, скрывая удивление, спросил с расстановкой:
— И что же… он рассказывал?
— Проще спросить, что не рассказывал! — весело ответила она и сняла трубку.
Телефон по-прежнему не отвечал, и удовлетворенная Юлия заключила, что дядя выехал домой и скоро будет.
— Хотите, я вам расскажу то, что вы от дяди не слышали? — предложил он, внутренне распаляясь. — И никогда не услышите?
Лицо ее дрогнуло, и опечалились глаза, а волосы, кажется, еще потяжелели.
— Хочу, — проронила она обреченно.
— По моему приказу расстреливали пленных, — сказал Андрей. — По моему… На моих глазах, сорок шесть душ…
— Я знаю, — перебила она, не поднимая головы.
— Да, арестовали, — чувствуя, как деревенеют губы, сказал Андрей. — Но за это же произвели в судьи. А я не могу принять такой… благодарности.
— Это революция, — убежденно произнесла она. — А революция отменяет старую мораль. Конечно, жестоко, но иначе победить нельзя.
— Мораль отменить невозможно! — излишне горячо проговорил Андрей. — Это же не указ… не долговая расписка! Как вы можете так говорить?
Он тут же остановил себя, попытался взять в руки: глупо, ведь не Шиловский перед ним, всего лишь его племянница, девица на выданье, которой хочется светской беседы.
— Вы не верите в революцию? — тихо изумилась она, видимо, привыкнув к людям убежденным, как ее дядя.
Андрей усмехнулся и ничего не ответил. Юлия обиделась.
— Считаете меня за глупую девицу, которая существует здесь, чтобы развлекать дядиных гостей?
— Простите, я так не считаю, — буркнул Андрей.
Юлия посмотрела на него по-женски горестно, жалостливо, как на несчастного, убогого человека, однако сказала не о том, что думала:
— Меня воспитывали не вникать в дела мужчин. Но я много слышала о революции… Как же так: не верите и служите ей?
— В Красной Армии семьдесят тысяч офицеров! Бывших… — сдерживаясь, сказал Андрей. — Думаю, мало кто верит. Но они служат, только не революции, а России.
