В роскошной мраке ночи, где звезды словно брошенные камни в омуте бездны, жила семья Урусовых. В 1852 году, когда солнце исчезает за облаками, и сердца людей дрожат от страха, девочка Изя прикрывает глаза под звездным небом, чувствуя опасность. Здесь начинается напряженная борьба между свободой и крепостничеством, где каждый шаг может стать последним для тонущей в крови русской эпохи....
Он был пьян, но еще в сознании и как-то хмуро смотрел на снующих мимо крепостных, которые иногда проходили мимо молодого человека, здороваясь с ним. Гнетущие мрачные мысли терзали его душу, и Андрей, скрестив руки на груди, тяжко вздыхал.
— Ты смотри-ка, никак Андрей Прохорович у нас вылез из берлоги, — вдруг раздался сбоку от него ехидный возглас Степана, который подошел к нему сбоку.
— Здравствуй, Степан Алексеевич, — хмуро заметил Елагин, переводя взор на друга. Тот остановился рядом с Елагиным и сказал:
— Пойдем к тебе, поговорить надобно.
— Пойдем, — тяжко вздохнув, заметил Елагин и, повернувшись, направился в комнаты. Степан последовал за ним. У второй двери Андрей остановился и бросил через плечо: — Подожди, самогона у Емельяна захвачу.
— Да зачем? — недовольно буркнул Степан, хватая за плечо Андрея, который уже распахнул дверь в маленькую комнатушку. Елагин проигнорировал недовольство друга и, забрав бутыль у деда, направился на второй этаж, в сторону своей комнаты.
"Едва они сели за стол, Андрей тут же вылил в себя первую рюмку, Степан осуждающе и с жалостью смотрел на молодого человека и, даже не притронувшись к своей рюмке, строго спросил:
— И сколько это будет продолжаться? Мочи нет смотреть на тебя! Может, уже хватит жалеть-то себя?
— Это я-то жалею? — опешил Елагин.
— А то как же, — кивнул Степан и, внимательно посмотрев на молодого человека, наставительно заметил: — Говорил тебе еще летом, забудь ее.
— Ты про кого? — спросил Андрей, делая вид, что не понимает, о ком говорит Степан. Елагин вновь налил и вновь залпом выпил, даже не закусывая солеными огурцами, стоящими перед ним.
— Все ты понял, — буркнул Степан и добавил: — Пойми ты, Андрей, не отпустит ее князь от себя. Все дворовые болтают, что не надышится он на Грушеньку. Агафья сказывала, что у нее только драгоценностей одних почти на тридцать тыщ, оценщик на днях приезжал и каталог составлял.
— А может, сил нет забыть? — выпалил глухо, трагично Андрей, испепеляя безумным взором Степана. — Если день и ночь думаю о ней. О голубке-то синеокой. И о том, что этот мерзавец владеет ею!
— Андрей, ты как будто не слышишь меня, — произнес недовольно Степан.
