Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Как этим не воспользоваться?
Именно остяк обратил внимание на то, что в один из дней колдунов на драконах вместо одного стало сразу пять.
– Один смотрит, малым числом зверей управляет, да-а, – постукивая пальцами по бубну, сказал паренек. – Коли много, то либо задумали чего, либо ведут кого-то.
Воевода рисковать не стал, и в тот же день казаки связали три своих последних плота, сами на них и погрузившись.
Однако Митаюки и Серьга сплавились вниз еще первой лодкой.
На острове раненому расстелили поодаль от лагеря сложенную вдвое свежую шкуру какого-то зверя и оставили юную шаманку наедине с мужем.
Матвей то приходил в себя, то впадал в беспамятство и далеко не всегда понимал, где находится, когда открывал глаза, – уж Митаюки это чувствовала. Однако кровь она остановила быстро, густого мясного бульона в лагере было вдосталь. Серьга был сыт, а сытый человек со слабостью справляется быстро.
На третий день к ложу больного пришел пахнущий парной кровью Семенко Волк и накинул на Матвея огромную шкуру с густым белым мехом:
– Вот, мыслю, ему на пользу будет. Как Серьга, держится?
– Терпение надобно. Ныне ничего не скажу, – покачала головой юная шаманка.
– А ты сама как?
Митаюки подняла на него удивленный взгляд, и казак поспешил оправдаться:
– Нет, ты не думай, мне чужого не надо! Мы все в ватаге как братья.
Девушка кивнула, указала на шкуру:
– Откуда это?
– С мяса, – с готовностью присел рядом с Матвеем Волк. – Мы ведь с засеки его столько набрали… На месяц хватит! А хранить как? Ондрейко Усов, хитрован, придумал на лед его отвезти.
– Благодарствую, Семенко Волк, – кивнула Митаюки.
– Да чего там, все свои, – кивнул казак, вставая. И вдруг добавил: – Повезло Матвею с женой. Счастливчик.
