Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
Однако Митаюки-нэ, зная, что ее слышат, все равно стала смеяться:
– Как глупа жалкая Хэдунга! Она жрет траву и землю, она жрет мертвое дерево, не видя живой плоти! Хэдунга – позор отца семи смертей! Она не отличает человека от воды, она не отличает мяса от грязи! Она жрет все подряд, как тупой безглазый земляной червь! Как же она глупа! Какой позор! Отец семи смертей плачет от своего позора! Его Хэдунга жрет траву и землю, не отличая ее от живой плоти! Хэдунга питается одной грязью!
Внезапная острая боль в животе свела тело шаманки судорогой, у девушки перехватило дыхание, речь прервалась…
– Ты больше не смеешься, живая плоть? – услышала она злобный шелест.
– Жалкая… Хэдунга… – еще раз выдавила из себя шаманка, но на большее ее сил уже не хватило. Боль отнимала силы и затуманивала разум, Митаюки стало не до смеха. Пусть и фальшивого.
* * *Когда Матвей очнулся, его дикарка лежала сверху, стонала и вздрагивала, и так дышала жаром, словно перегрелась у костра.
– Митаюки, что с тобой? – немного растерялся воин.
– А сам не догадываешься, казак? – послышался рядом женский голос, и холодные руки сняли с его шеи тонкую прочную травяную лиану, стали расцеплять ладони. – Ты был больной, она здоровая. Теперича, после ворожбы, она больная, ты здоровый.
Незнакомая женщина в чистом сарафане перевернула Митаюки на спину, скинула ее с мужчины, поправила перехлестнувшиеся ноги, расправила руки.
– Ты кто?! – приподнялся на локте Серьга.
– Казачка, именем Елена. Лежи, не то рана откроется.
– Почему я тебя никогда не видел?
– Потому, что только на жену завсегда смотрел… – Незнакомая казачка приподняла Митаюки веко, заглянула в зрачок. – Не, не беспамятна. Все чует…
– Она умрет?
– То не ведаю. У тебя половина брюха порвана и крови, будто у цыпленка, ты бы помер непременно.
Она закрыла глаза, взяла Митаюки-нэ за другую руку и стала мерно раскачиваться, заунывно что-то напевая на незнакомом казаку языке.
