Осень 1583 года на Ямале. Где-то за густыми лесами горит золотистый огонь бога войны — алхимического идола. Кровавые шествия чередуются с молчаливыми дождями, а холодный ветер несет сладковатый запах пороха и масла. Это место, где крест и порох жгут леса и люди, создавая живописные картинки на фоне бесконечных северных просторов....
– Ну, так чего делать станем, казаки? – кашлянув, спросил Серьга. Тут же спохватился, вспомнив, что ныне оказался за старшего, повысил голос: – Ондрейко, хватит дурить! Все знают, ты у нас пловец лучший, какой жребий? Ты пойдешь, я пойду и Коська Сиверов. Первый раз, что ли? Неча по-глупому рисковать. Простудишься – вылечим.
– Пробраться-то проберемся, – фыркнул кормчий. – А луки как пронесем? Без лука дозорного быстро не снять, тревогу поднимет. Не сосну же рубить! Долго будет и шумно изрядно. Пока свалим, уж и подмога прибежать успеет.
– Над собой пронести?
– Заметят… – из-за спины мужа буркнула юная шаманка.
– Так это… Камышами колчан обвязать, ряской облепить, лопухов наляпать.
– Заметят…
– И то верно. – Ондрейко Усов согласился с голосом из-за спины Матвея. – Колчан – он полсажени в длину, да и ширины изрядной. Коли такой куст камыша супротив течения поплывет, попробуй его не заметить! Да мало нам одного, три нужны. Мочить нельзя, все время над головой держать придется.
– А если ночью?
– Так все едино на одной руке держать, другой грести, зубами за камыши цепляться. Мучение одно, а толку мало. Плеск ночью еще сильнее слышен будет.
– Хитро придумали, язычники… – загрустили казаки.
– Что, Кондрат, не выходит без умишки бабьего управиться? – высунулась из-за Матвея девушка.
Казаки рассмеялись, Чугреев возмутился:
– Да уйми же ты ее, Серьга!
– Погодь, десятник, не шуми, – улыбаясь, остановил его Ганс Штраубе.
– Пусть Кондрат спросит, тогда скажу. – Митаюки упрямо сжала губы.
– Матвей, ты чего бабе своей позволяешь?!
– Ну, тогда я пошла отсюда!
– Тьфу, вздорная баба! Обойдемся!
– Кондрат! Матвей! Знахарка!
Казаки заспорили. Одни предлагали Серьге потребовать от жены послушания, другие уговаривали Чугреева смирить гордыню. Хотя, в общем, и те и другие полагали, что девка обиделась правильно.
– Дайте слово молвить, други! – неожиданно поднял руку Ганс Штраубе. Спор стал тише, и немец, приложив руку к груди, чуть поклонился девушке, уважительно произнес: – Очень прошу тебя, уважаемая знахарка, поведай нам, грешным, что ты там такое хитрое измыслила?
– У меня имя есть, – глянув на него исподлобья, буркнула шаманка.
– У тебя очень красивое имя: Митаюки-нэ.
