Автор
Сверкающий мрак ночи и яркое пламя огня составляют фон для ночной трагедии: Ева, муж Евы, и Маша, жена его сына Ярика, объясняют в суде, как исчезли их семьи. Взоры молодых людей пронзительно встретились в последний раз - Кричи громче! — вырывается из глубины сердца каждого из них, перед тем как все затихло навеки....
– А если овсяную и соленую? Или гречку? Ты же любишь гречку…
– Без молока.
– Договорились!
Хоть день и мой, во всем ему угождаю. Вот только Ярик не будет Яриком, если не усложнит. Слишком внимательно за мной наблюдает. Непрерывно, будто что-то новое отыскать намеревается.
Я такая, какая есть.
Ничего не изменилось!
Стремлюсь, чтобы днем все было по-старому. Сама этот порядок поддерживаю. По крайней мере, очень стараюсь.
Изматываю Яра болтовней. Потому что фигню всякую оглашаю. В основном, пока лежим по кроватям, какие-то книжки пересказываю.
– И вот, представь, – восклицаю, рывком принимая сидячее положение. Облизывая пересохшие губы, нетерпеливо закладываю упавшие пряди волос за ухо. Шумно перевожу дыхание и выдаю как можно эмоциональнее и интригующе: – Он приходит… Приходит в эту хижину… А там пусто! И конец!"
"– Пиздец, как интересно, – ворчит Градский, лениво чиркая зажигалкой. – Ты точно ничего не пропустила? Не понимаю смысла. Зачем кому-то такое сочинять? Бред сумасшедшего! И это еще читают… Вот ты! Неудивительно, что ты спать в темноте боишься.
– Я боюсь не темноты, а одиночества.
– Да? – вскидывает брови Яр. – Почему тогда дома меня в кровать не звала?
– Потому что дома у меня есть Барсик!
– Значит, я замена Барсику?
– Ну, почти…
– Пошла ты!
Выражение лица Яра при этом бесценно. Он настолько возмущен, зол и в то же время не может поверить, что слышит в свой адрес нечто подобное. Конечно же, я просто «ору» с него. Меня такой смех разбирает! Откидываясь на спину, катаюсь по кровати.
Градский подбирается быстро и неожиданно. Запал и энергию теряю, когда он, прихватывая за футболку, дергает меня, словно мелкого первоклашку, вверх.
Наши лица оказываются слишком близко. Мы ими едва не сталкиваемся.
– Еще раз так грубо дернешь меня, я тебя… – угрожаю, тыча в него пальцем.
С трудом сохраняю дыхание ровным.
– Что же ты сделаешь, святоша?
– Я… Выпишу тебе штраф!
– Какой?
– Заберу себе твой день!
– Так я тебе его и отдал, – отрезает, напирая еще ближе.
Воскрешает припрятанные воспоминания: поцелуи, касания, горячие и болезненные уколы удовольствия. Слишком много всего… Вспышками. Ожогами. Разноцветными фейерверками.
Я… забываю, что хотела сказать.
– Хорошо, – назло ему легко соглашаюсь.
