Метрах в ста, возле глубокого ручья, за поваленным кедром, вдавившись в сырую землю, прятался каторжанин.
— Колосков! — обрадовался Перхуров. — Ну надо же, какая трогательная встреча. Только выпивки не хватает — отметить ее.
— Зато есть, кажется, закуска, — заметил один из стражников, развязывая мешок, валявшийся возле Колоскова.
Геодезисты заглянули в мешок и с ужасом отпрянули: в? нем лежали куски обжаренного человеческого мяса.
Колоскова доставили в кандальную тюрьму вместе с вещественным доказательством — мешком.
Каторга, конечно, знала, что в тайге всякие дела случаются. Но чтобы вот так, своими глазами увидать — для многих такое было впервые.
— Пусть при нас сожрет!
Стражники ничего против этого не имели.
Колосков взял полусырой кусок от ягодицы и с притворным аппетитом засунул его в свою широкую пасть:
— Вкуснятина! Лучше любого скотского. Попробовать желаете? — И он швырнул мясо в толпу, глухо заворчавшую.
Началось следствие. Выяснилось, что Колосков еще в тюрьме, подбивая на побег товарища, обдумал его печальную участь. Пробыв два дня в тайге, изрядно изголодавшись, беглецы стали готовиться ко сну, развели костерок.
Спутник Колоскова от слабости еле держался на ногах. Колосков вцепился в горло товарищу, придушил его. Затем еще полуживому он перерезал горло, попил горячей крови.
— Словно замолодило меня всего, — похвалялся Колосков, сидя в Онорской тюрьме. — Бодрость по всем жилам заиграла.
…Но больше радостей Колоскову в этой жизни не досталось. Случилось для каторги нечто редкое, почти невероятное.
Губарь был под стать Колоскову — звериная жестокость, полное отсутствие жалости. Бегал он и прежде. И о нем шла молва, что питался в тайге он человечиной. Но доказательств тому не было.
После его побега с Васильевым и Федотовым стража даже не стала устраивать погоню, утомленная поисками Колоскова: «Сами в тайге сдохнут!»
Первых два-три дня беглецы питались припасенным загодя, варили в котелке грибы, ели ягоду. К вечеру устраивались на ночлег. Тайга ласково шумела, все ярче светили на чистом небе хрустальные льдинки далеких звезд.
Федотов, голубоглазый мальчик-красавец, менее всего похожий на преступника, мечтательно говорил:
— Переплыть в Японию, вот было бы славно! Ведь подобное, говорят, случалось. Открыть там свое дело. Я бы цветы рисовал на ткани. В жены взять японочку, детишки бы пошли узкоглазые, но с примесью славянства… Эх, как я дома хорошо жил! Помогал церковь расписывать, прилично зарабатывал.
