Губарь, распаляя себя, прошипел со злобной усмешкой:
— А для какого же рожна ассигнации подделывал, коли «прилично зарабатывал»? Еще большего богатства захотел?
— По глупости, конечно, все произошло.
— Да уж точно, дурак ты дураковый! — смачно сплюнул в костер Губарь.
На другой день Губарь шепнул Васильеву:
— Смекивай, я этого молокососа нарочно с нами взял. Он скусный, как молодой поросеночек, гы-гы! — Губарь ощерил по-лошадиному крупные желтые зубы. — Давно не ел порося? Вот уж накормлю тебя досыта.
И страх, и отвращение обуяли Васильева. Он стал лихорадочно соображать: «Откажусь, так он меня убьет и съест! Что делать?»
…Вечером опять расселись вокруг костра. Губарь зашел Федотову за спину, наклонился, вытаскивая из голенища нож с толстым широким лезвием. Короткий взмах — и точным размашистым ударом он пропорол юноше сонную артерию. Фонтаном ударила кровь. Повалился юноша ничком, прямо в пламя костра. Вспыхнули белокурые волосы. Пошел запах паленого.
Через несколько дней беглецов поймали, избили и поместили в кандальную тюрьму.
Васильев был потрясен случившимся и откровенно поведал все следствию и товарищам по заключению.
Очевидец писал: «И он рассказал мне, краснея, бледнея, волнуясь от страшных воспоминаний, все подробно, как они подошли, вырезали мягкие части из трупа, вынули печень И сварили из нее суп в котелке…»
— Молоденькой крапивки нащипали и положили для вкуса.
Васильев, по его словам, сначала не мог есть:
— Да уж очень животы подвело. А тут Губарь сидит и уплетает… Ел.
Людоедов приговорили к равному наказанию: для начала они должны были получить по 50 плетей, затем отбывать неопределенный «испытательный срок» в кандальной тюрьме.
Есть закон: чем ниже пал человек, тем выше он возносится в тюремной среде. Но и в этой нравственной «табели о рангах» имеется свой предел. Тот, кто преступил его, будет отвержен товарищами по преступному миру.
Бывает это крайне редко, но бывает.
Вот и на этот раз каторжники пошли на небывалый поступок: собрали по грошам 15 рублей и вручили их грозе Сахалина палачу Комлеву. Просьб было две:
— Запороть до смерти Губаря и Колоскова, а Васильева по возможности щадить, не трогать внутренности.
Маленький, жилистый, с вечно слезящимися бесцветными глазками, облаченный в красную рубаху и черный фартук, Комлев усмехнулся, с достоинством отвечал — лицемерил:
— У нас по закону есть плепорция. Мы не губим и не потрафляем, а приговоры по положениям исполняем.
