И, ощерив гнилозубый рот, засунул поднесенные деньги за пазуху.
Палач виртуозно отработал деньги. Колосков после порки с месяц промаялся в тюремной больнице и помер.
Губарь выдержал «лишь» 48 ударов и тоже испустил дух.
Васильев после наказания остался неискалеченным.
Уже на второй день он вышел из больницы.
От всего пережитого помутился Васильев разумом. Еще раз бегал — в одиночку. Был пойман, вновь бит, получил очередной довесок к сроку.
Его освободила лишь всеобщая амнистия после февраля 1917 года.
После долгих странствий Васильев добрался до Москвы. Жена его давно нашла себе другого мужа, но на несколько дней — «для передышки» — предоставила Ивану угол и харчи.
Тесть еще в 1900 году помер. Дочь стала невестой — статная, с толстой русой косой. Сына Иван увидал лишь на фотографии — он был лицом удивительно похож на родителя. Его убили в 1916 году на германском фронте.
Дом покосился, хозяйство разорилось. Переночевав лишь одну ночь, Васильев ушел на рассвете — не прощаясь. Он бродяжничал недолго: заразившись брюшным тифом, умер. Похоронили его как бездомного — в братской могиле Пятницкого кладбища. Может, по соседству с Кулебякиным?
…Я видел Ивана Васильева на фотографии, сделанной на Сахалине. У него очень доброе лицо и полные отчаянной тоски глаза.
Чтобы упасть в бездонную пропасть, порой достаточно совершить лишь один неверный шаг. Разве не так, друзья?
Две ничтожные личности дважды делались центром общего внимания. Случилось это весной 1896-го и осенью 1900 года. Газеты писали: это дело — «о больных детях» с расслабленными измочаленными нервами, галлюцинирующим воображением. Их вывели малая образованность, зависть, ослабленное чувство сострадания к ближнему. Им проще любить «все человечество» вообще, чем тех, с кем жизнь их сводит ежедневно.
Публицисты назвали это явление «болезненным криком умирающего века», пробудившего в сереньких натурах непомерное желание «срывать цветы наслаждения».
Во всяком случае, удивительно их презрение к своей и чужим жизням, та легкость, с которой они шли убивать беззащитную женщину или Великого князя.
Эта майская ночь 1896 года была в Москве тихой и теплой. Полная луна ярко освещала Прогонный переулок Пресненской части. То появляясь в пятнах света, то исчезая в густой тени, крадучись двигались две фигуры.
Был тот час, когда мирные обыватели сидели за вечерним чаем, обсуждая события ушедшего дня и готовясь отойти ко сну.
Фигуры остановились возле большого деревянного дома.
