Несущаяся снежная волна за окном накрывает засыпанный веками холм, где почва твёрдо закреплена камнем и глиной. Я уже выкапываю тридцатисантиметровую яму глубиной в полтора кинжала рядом с бородатым соседом, чувствуя древнюю силу этих гор.
– Но что-то они мне не нравятся – грязные какие-то, нехорошие… И потом – они же дуры, вдруг кусаться начнут или брыкаться – нет, не стоит.
– Э-э-э-э, дорогой! – Рустем успокаивающе выставил вперед худосочную пятерню. – Ты бери, бери. Я ее помою, укол поставлю – я умею, доктор научил, два часа совсем сопротивляться не будет, будет только ха-ха ловить! Гы! – У завхоза из уголка рта обильно высочилась слюна. Громко втянув ее обратно, он отер губы и вдруг добавил этак умудренно:
– Дура-то она дура. Однако это она на голову дура – все остальное-то у нее нормальное.
– Слушай, а вот ту блондинку, ну, которую продали Вахиду – ты ее мыл, уколами колол? – спросил я и замер, напрягся, хотя тут же понял, что зря спросил – ни к чему мне это знать!
– Ага, мыл, колол, – завхоз покивал головой. – Обязательно колол – очень дикая! Тут праздник был – пра-а-азд-ник! К доктору много друзей приезжали – все хотели попробовать! Ай-ай-ай – сла-а-адкая баба, ой, сла-а-адкая!
Я отодвинулся от завхоза – еще чуток и не сдержусь, задушу козла!
– Ладно, хорош! – хрипло выговорил я и сделал длинный выдох.
Приняв банкноту, Рустем бережно уложил ее в карман рубашки и заговорщицки подмигнул мне.
– Не скажу доктору. Пусть тайна будет…
Прибыв в нашу палату к успевшему загрустить британцу, я плюхнулся на койку и, закрыв глаза, некоторое время лежал без движения. Тэд что-то спросил меня – уже и не помню, я не отвечал – боялся расплакаться.
Повалявшись без движения некоторое время, я взял себя в руки и сообщил Тэду:
– Давай укладываться спать, старина. Завтра нам раненько в путь.
ГЛАВА 10
В последнее время я, как правило, сплю неважно, скорее дремлю с перерывами. При этом мне видятся какие-то дурацкие, ничем не обоснованные сны.
В этот раз мне приснился холодец, сваренный моей бабкой (царство ей небесное!). Она разливала его по плошкам, когда я, чумазый и голодный (совсем еще юный), приперся с улицы домой.
