В мирном конце света, где Москва находит себя в тени Казанского озера, разгорается буря перемен. Грянет гремящий крик прогресса, когда Россия подстерегают неизбежные потоки истории и непредсказуемые ветра будущего. Москвичи обозревают переломный момент с надеждой и тревогой - они готовы на всё, чтобы выжить и стать центром новой эры....
Словно войска Октавиана Августа подошли к Александрии и готовятся к штурму, когда Клеопатра и Марк Антоний предаются любви. Вот только в той истории всё закончилось трагично для влюблённых. И в этом, как я надеюсь, и есть главное отличие двух сюжетов.
— Никто с тобой не сравнится! — с придыханием прошептала Елизавета, будто бы надеясь меня утешить после своей мольбы.
Только ли? Нет, она сказала это искренне!
Я невольно улыбнулся. Но какому же мужчине не понравятся такие слова? Нередко бывает, что женщина произносит слово из трёх букв, которое и обидно для мужчины, и пугает его.
Молодой организм, правильное питание, физические нагрузки, долгое воздержание — это, помноженное на присутствие истинной красотки и на будоражащее обстоятельство смертельного риска… Всё это позволило мне сегодня показать свои лучшие результаты в обеих жизнях. Я и сам не думал, что так можно любить.
— Только рядом с лучшей женщиной можно быть лучшим мужчиной, — автоматически вырвалось у меня признание.
И это было излишне.
Мало того, что слово «женщина» — это не совсем то, как можно обращаться к цесаревне. Женщина — это определение для замужней дамы, и скорее, мещанское, чем приличествующее высокой особе. Однако Елизавета Петровна будто бы и не заметила этой моей вольности в словах. Она всё так же лежала, будто бы высматривая что-то в потолке."
"Я подошёл к двери, стряхнул воду с рук, двумя пальцами аккуратно взял новый листок бумаги. «Всё готово!» — было написано там. Я усмехнулся, и, наверное, моя улыбка могла показаться то ли злорадной, то ли даже похотливой.
Потому что Елизавета явно по-своему расценила мою ухмылку.
— Нет-нет, прошу, более не надо! — почти что вскрикнула она.
Признаться, и я уже достиг своего предела. Лишь одно слово, то самое, из трёх букв «ещё», и смогло бы побудить меня вновь, ещё разочек полюбить Елизавету. Ибо ничто так не мотивирует настоящего мужчину, как незавершённое дело.
— Уже пропели петухи. Я не гоню тебя, Лиза, но нельзя, чтобы нас видели вместе, — сказал я, а Елизавета Петровна с большим напряжением сил присела на край кровати.
Мне нужно было осуществлять операцию, наказывать того, кто посмел бросить мне вызов.
— Я хотела бы остаться у тебя на день. Позволяю тебе запереть меня в этой комнате и открыть лишь с наступлением темноты следующего вечера, — всё ещё со сбитым дыханием, усталым голосом говорила Елизавета Петровна. — Я буду спать.
А вот это в мои планы не входило.
