В мирном конце света, где Москва находит себя в тени Казанского озера, разгорается буря перемен. Грянет гремящий крик прогресса, когда Россия подстерегают неизбежные потоки истории и непредсказуемые ветра будущего. Москвичи обозревают переломный момент с надеждой и тревогой - они готовы на всё, чтобы выжить и стать центром новой эры....
И то, сколь огромный потенциал скрывается в этом человеке, могу знать только я. Сам Михаил Васильевич об этом может только догадываться.
— Я дам вам некоторые мои труды. Вы обязуетесь выдать их за свои, — в какой-то момент я перешёл к делу.
— Что слышу? Как! Не по нраву сие мне! Как же я возьмусь за то, что измыслили вы? А коли я не соглашусь с вашими выводами? — строго говорил Ломоносов.
— Сперва ознакомьтесь! Но согласитесь! И поймите, что не могу я, гвардейский офицер, ещё и наукой заниматься, — сказал я, улыбнулся.
Да, немного поторопился я с предложением. Ну да ничего, уломаю. Такие открытия в мире физики и химии, что я предлагаю — это всемирная слава. Нет, будет артачиться Ломоносов, так найду кого-нибудь иного. А он пусть занимается самостоятельными изысканиями. Я даже подумаю, может по наличию денег, продолжу помогать гению.
— Для того, чтобы быть в науке, нужно много времени, — говорил я, уже открыв сундук и выискивая в нём нужное. — Иным ученым мужам доказывать, книги писать, описывая открытие.
— Вы так просто относитесь к смерти? — удивился Ломоносов.
Кажется, он был готов поговорить об этом добрых пару часов — таким любопытством зажглись глаза этого философа.
— Нужно быть готовым ко многим превратностям судьбы. Но помыслы мои направлены на служение Отечеству. А не станет меня, так кто же сможет оценить труды мои на ниве научного познания? — отвечал я, выуживая из папок три искомых.
Я рассмеялся, но Михаил Васильевич, наконец, перекрестился. Я уже столько поминал Бога, а он только сейчас. Уже думал, что передо мной атеист.
Для начала я хотел предложить Ломоносову поработать над грамматикой русского языка. Точнее, даже не столько поработать, сколько принять предлагаемую мною реформу и начать её продвигать в массы.
Разумеется, что какой-то там студиозус, о котором и слышать не слыхивали, сделать этого не может. И грамматика будет выходить как наш совместный труд с Ломоносовым. Я, может тоже еще малоизвестен, чтобы говорить об узнаваемости в научном мире. Но все же секунд-майор Норов — это имя уже поласкают люди. Меня знают в Петербурге.
И могу, действительно, погибнуть на войне. Ведь за спинами солдат прятаться не стану.
