В мирном конце света, где Москва находит себя в тени Казанского озера, разгорается буря перемен. Грянет гремящий крик прогресса, когда Россия подстерегают неизбежные потоки истории и непредсказуемые ветра будущего. Москвичи обозревают переломный момент с надеждой и тревогой - они готовы на всё, чтобы выжить и стать центром новой эры....
Впрочем, я несколько грешу, говоря о том, что нахожусь под арестом. Кровать мне предоставлена не хуже, чем та, на которой этой ночью я устраивал марафон плотских утех с Елизаветой Петровной, только что без балдахина. Тут же и стол, стулья, писчие принадлежности. На столе стоит кувшин с вином, мясо, хлеб.
Так что определить своё пребывание в Петропавловской крепости как арест и заточение — было бы покривить душой. Тем более, что и сам Андрей Иванович Ушаков напирал на то, что он меня не арестовал, а только лишь оградил от необдуманных действий.
Разговор с главой Тайной канцелярии рискну даже назвать вполне дружелюбным. Можно сколько угодно на него обижаться, но что такое служба — я прекрасно знаю. В городе произошла стрельба, и разбираться с этим взялся именно Ушаков.
Ведь не шутка — стреляли в полутора верстах от Зимнего дворца, где в это время почивала императрица. Кроме того, вполне логично Ушаков расценил и моё вероятное психологическое состояние. Он опасался того, что я ринусь сейчас устраивать ответное сражение.
Если он так думал, то, наверняка, догадывался, откуда именно последовала на меня атака.
— Разумовский должен быть мёртв! — сам себе сказал я.
Тихо сказал, мало ли — меня слушают. Почувствовал себя прямо Сципионом Африканским, римским полководцем, который всё талдычил на каждом заседании римского Сената, что Карфаген должен быть разрушен.
Во всём и всегда нужно искать хоть что-то позитивное, чтобы сберечь свои нервы. Вот и я, вновь поглядывая на кровать, подумывал, чтобы ещё часок подремать, а потом уж в полной тишине и спокойствии над чем-нибудь поработать.
И что-то получилось вспомнить. Учился я в школе хорошо, да и после учил в школе неплохо. Программу знаю не только своих предметов, но и сопутствующих. Всякое бывало, приходилось заменять иных учителей-предметников.
Стук в дверь добавил мне доводов, чтобы не считать своё заточение полноценным арестом. Вряд ли к преступникам в камеру стучат, прежде чем войти внутрь. Вламываются и с койки подымают, и всего делов.
— Ваше превосходительство, велено вас препроводить, подобающе обрядиться и ждать в вашем доме дальнейших распоряжений, — доложил мне сержант-преображенец.
