В кабинете полковника Тарасова напряжение росло с каждой минутой: восемь человек из оккупированного Перекопа столпились вокруг него, ждя слово. Сообщение о том, что перекопские укрепления были пробиты противником, привело к панике среди военных. Полковник Тарасов с оттенком холодной уверенности подтвердил噩耗，气氛瞬间凝重起来。...
Понятно тебе? Понятно, отвечает взводный. Ну, а что было дальше, того я уже не слышал, потому что ротный со взводным вышли из блиндажа, а мне, значит, надобно быть на посту. Вот…
– Говорили и говорили, – зевнул Никита. – Может, хотят меня наградить. За добытого языка.
– Награждают-то днем, а не ночью, – с сомнением произнес солдатик. – Вот ведь какое дело! А может, за тобой какой-нибудь грех? Потому что о грехах как раз ночью и говорят…
– Да какой за мной грех? – хохотнул Улыбка, изо всех сил стараясь, чтобы этот хохоток звучал легко и беззаботно.
– Чего? – не понял солдатик.
– Ничего, – сказал Никита. – Все в порядке. Ложись-ка спать. А то ведь скоро утро.
– Ну, гляди сам, – сказал солдатик и завозился, укладываясь спать.
Скоро он затих, а вот Никите было уже не до сна. Слова солдатика по-настоящему его встревожили. В самом деле, что это за разговоры о его персоне? Почему о нем говорят командиры? Отчего ночью? Почему за глаза? Тут было о чем по-думать.
Все это были вопросы, от которых Никита не мог отмахнуться и забыть о них. На них необходимо было найти ответы немедленно. Но как их найти? Кто их подскажет?
Ждать утра и надеяться, что все тогда разъяснится само собой? Оно, может, и разъяснится, но каким образом? А вдруг его разыскивают? Вдруг напали на его след? Это, конечно, вряд ли, потому что у кого могут быть доказательства, да хотя бы даже предположения о том, что героический боец Афанасий Рыбаков на самом деле Никита Филиппов, гестаповский агент по кличке Улыбка, выдавший фашистам сразу две подпольные группы? Ни у кого на этот счет не может быть не то что прямых доказательств, но даже обоснованных сомнений.
