Минут через пять я выхожу чисто проверить как ты – а ты ревёшь... А около тебя на корточках какой-то парень, и что-то делает... Я сначала не понял нифига, иду к нему, – он оборачивается, – и как шарахнется в сторону!.. И говорит: ‘Да я ничего, я вот ему кроссовочек поправить хотел, у него кроссовочек с ноги спал...’, – и тикать... Я, видимо, тормоз... тогда был. Я сразу и не понял ничего. А ты ревёшь!.. Тут смотрю – а у тебя один кроссовочек расшнурован, а второй вообще уже снят, и рядом стоит... Хорошие такие детские кроссовочки были, импортные, понятное дело, по тем временам-то; даже и не наши, а это нам тогда родственники поносить дали, после своей девочки, она тебя на год старше. И вот тут я понял, что он хотел снять и украсть кроссовочки с моего маленького сына... Голос его дрогнул, глаза бати не на шутку теперь увлажнились. Я смотрел на него с удивлением. Хотя что тут с удивлением, – я и раньше знал, – Львы, они такие сентиментальные в душе! – Дааа-с, – протянул батя, – Если бы этот парень тогда не убежал, думаю, я бы присел лет на несколько, – за нанесение побоев и увечий. Наверняка, да. Вот тогда как-то до меня дошло, не по книжному, – а через... эээ... реальность. Что то, что мне дорого – для другого человека может вообще быть никчемным. В том числе и жизнь, и здоровье моё и моих близких! И это, Серый, теперь стараюсь сейчас учитывать. Вот и тебе урок... *** Олег – Толику: – Да. Ты прав. Не получилось коммуны. Да и не могло, наверное, получиться. Слишком все разные. Сергей Петрович по-прежнему видит себя начальником, Виктор... А!.. Да ладно. Оно и к лучшему. Они тянули бы нас на дно. – Ога, а теперь мы взлетим в небеса! – не преминул вставить язвительную фразу Толик. – Взлетим – не взлетим, но будем знать на что рассчитывать. И никто уже не сбежит с нашими припасами. Да и... Сам посуди: у нас есть запасы, мы прошаренные в теории, мы знаем что делать, и мы готовы что-то делать (мне казалось, что батя убеждает сам себя, на самом деле распад и бегство так и необразованной толком общины больно ударило по его самолюбию), мы не имеем предрассудков... Ведь так же, Толян? Если надо будет – мы отберём и убьём; если уж совсем нужно будет... А эти нас постоянно бы тормозили. Ты посмотри – в бою они почти нули, и на мародёрку-то никто почти из них не пошёл – все как мыши по норам сидели, а какие разговоры об аморальности ‘взять чужое’ – ты бы слышал... – Эт-то когда? От кого? – встрепенулся Толик. – Да... Неважно. Было. На дежурстве, ночью, взялись тут меня лечить, как нехорошо брать чужое. Но, бл..., хавчик наш кушали, это без претензий! Я заметил, как всегда грамотно и правильно выражавший свои мысли батя в разговоре с Толиком, особенно когда волнуется, невольно переходит на
какую-то полу-феню, полу-слэнг.