Автор
Погода была ужасная. Радио кашляло и шипело, но я его не выключал, надеясь на прогнозы синоптиков, которые, казалось, могли изменить ситуацию хоть что-то поменять. Вечерний дождь посыпался на горные трассы так стремительно, словно шла буря, и я несся черепашьими скоростями, готовый устроить себе погоню с громадной машиной захвата....
Мечтать… собираясь в командировку!
— Холс — мужик нормальный. Профессионал до мозга костей. Мы несколько раз пересекались, и у меня остались о нем самые приятные впечатления. Если он хочет поговорить — это добрый знак, — убеждал меня Сеничкин, глядя куда-то в окно. Его спина была прямой, как палка, на широких плечах в ярком свете, льющемся из окна, сверкали погоны.
— Все же они хотели видеть тебя.
— Ты ведь понимаешь, что это привлечет к моей персоне массу ненужного внимания. Мы уже обсуждали это, — чуть поморщился Сеничкин.
— Да. Я помню.
— Ты справишься. Иначе бы не посылал.
— Ты посылаешь меня, потому что больше некого.
— Неправда. Ты — профессионал, который вел это дело. Они не стали бы разговаривать ни с кем другим. К тому же… у тебя по графику отпуск. Никто не додумается, что ты летишь в Д… вовсе не для того, чтобы пройтись по местным борделям.
Я криво улыбнулся и, сложив документы в сейф, убедился, что тот надежно заперт.
— Я бы хотел взять Марту с собой.
— А вот это нам точно не надо.
— Да знаю я… Просто… она влюбилась в витражи. Ты ведь сам видел, как она носится с этими стекляшками, перебирает их целый день. А в Д… полным-полно старинных соборов, витражи которых ей могли бы понравиться.
Сеничкин кивнул и снова уставился в окно. Я даже не брался гадать, о чем он думает, поэтому мои мысли вернулись к необычному хобби Марты, которая увлеклась поделками из стекла. Все свободное время теперь она посвящала изучению витражного искусства, перелопачивала специализированные сайты, просматривала каталоги.
Неожиданно в мои мысли ворвался сиплый, будто натужный голос дядьки. И то, что он спросил, заставило мое сердце сжаться от боли:
— Ты счастлив, Максим? Эта женщина… она сделала тебя счастливым?"
"— Она позволила мне быть собой.
Сеничкин оглянулся. Так, что его гладковыбритый подбородок коснулся плашки погон.
— Хорошо…
— А ты? Позволишь ли ты себе… счастье?
Нерв на дядькиной щеке дернулся, что означало только лишь то, что он позволяет мне видеть свои эмоции. В любом другом случае — тело бы его ни за что не предало. Вымуштрованное… Всегда под контролем.
