Духовное напряжение Владимира Андреевича резко возрастает после трагической казни Нелюба Обрятовича, когда его терем вдруг охватывает душистая жажда крови. Но князь несет дело зла самому себе, отправляясь на Куликово поле с отрядом людей, чтобы пролить кровь богатырей и тем самым очиститься от своих грехов....
Прохора присмотрел и взял в свою конную сотню воевода Семен Мелик, которому Великий князь поручал вести дальнюю разведку во время военных действий. В отряде у Мелика были собраны отчаянные храбрецы, для которых война была ремеслом и смыслом жизни.
* * *– Гляжу я на тебя, Нелюб, и диву даюсь! – молвил гридень Савва, долговязый и белобрысый. – Всего-то год миновал, как ты в княжеской дружине оказался, а ты уже и в пешей сотне отличиться успел, перешел в конный отряд и здесь живо в десятские вышел. Как это у тебя получается?
Нелюб чистил золой свой островерхий шлем и лишь молча усмехнулся Савве в ответ.
– Я вот уже четвертый год в княжеских гриднях хожу, в сечах участвовал и ранен был, а по-прежнему простой воин, – продолжил Савва, присев на скамью рядом с Нелюбом. – Ладно бы с оружием я плохо управлялся, так нет же – в этом меня упрекнуть нельзя. И трусом я никогда не был. И латы свои каждый день чищу не хуже некоторых. Но кое-кто уже в начальниках ходит, а я в строю опять последний.
Нелюб вновь промолчал, хотя Савва явно обращался к нему.
К Савве подсел гридень Вьюн, смуглый и кудрявый, известный в дружине насмешник и похабник.
– А меня другое возмущает, друже, – Вьюн слегка подтолкнул Савву локтем. – Ты же знаешь Домашу с Гончарной улицы? Красавица – глаз не отвести! К ней какие токмо молодцы клинья не подбивали: и богатые, и видные… Домаша многих привечала, но замуж ни за кого не шла. А тут появился Нелюб и окрутил Домашу за какие-то полгода! Домаша теперь токмо о Нелюбе и вздыхает! А раньше, бывало, позвенишь серебром и берешь Домашу, нагую и покорную…
– Двигай отсель, Вороненок! – рявкнул Нелюб на Вьюна, у которого было такое птичье прозвище за черный как смоль цвет его волос.
– Ну вот, как с ним разговаривать? – с притворной обидой в голосе проговорил Вьюн, обращаясь ко всем, кто находился сейчас в оружейной комнате. – Я правду говорю, а Нелюбу правда почему-то неприятна.
– Уймись, Вьюн! – сердито промолвил сотник Пахом. – Не лезь к человеку в душу!"
"– Эх, Пахом! – Вьюн повернулся к сотнику. – Ведомо ли тебе, что Нелюб увел у меня Домашу, можно сказать, из-под самого носа! Я же в любви ей признавался! На руках ее был готов носить! А она ушла от меня к бывшему разбойнику. Вот обида меня и гложет!
– И меня тоже обида донимает, – вставил Савва.
