В темном баре Амстердама в полночь, где только музыка громче шепота, девочка по имени Аленка двигается с выверенным ритмом. Словно звёзды на ночной небе, её тело мерцает под несуществующими биатлонными мелодиями. Каждое движение — это вызов и самообладание в противостоянии с алкогольным опьянением вокруг....
Но несмотря на все яркое желание и член, что недвусмысленно трется о живот, я хочу услышать правду. Сейчас он не подумает уйти от ответа.
— Никита… — отстраняюсь, что ему очень не нравится.
— Ну что…
— Ты предпочел бы думать, что я умерла еще в детстве. Давай вот честно?
— Блять, как можно спрашивать это сейчас? — выдает он хрипло и смотрит на мою грудь, соски на которой теперь магнитом тянутся к нему. Но благо у меня, в отличие от мужчин, голова одна.
— Когда ты похоронил меня?
— Слишком рано. Когда понял, что хочу тебя не как подружку, а как девушку.
— И в чем?
— На воспоминания о тебе, на фантазии о том, какой ты вырастешь, я начал дрочить, — выплевывает он и отворачивается, проводя рукой по волосам, что в блеске солнца отливали красным. — Довольна?
Закрываю глаза, мысленно представляя, где я была в том возрасте. И каким он. Уже высокий школьник, за которым точно таскались девчонки, и я, идущая по пустыне, а после найденная военными и отправленная в приемную семью.
— Тогда я подумал, что если на тебя дрочу, то значит кто-то тебя уже трахает. И что ты не станешь это терпеть. Тогда я подумал, что лучше сохраню твой образ невинным. Бля, Ален. Я не знаю, как еще объяснить. Я не желаю тебе смерти. Сейчас меньше всего я хочу, чтобы ты умирала. Понимаешь?!
— Ясно, — сказать мне на это нечего. Лучше смерть, чем принятие моей судьбы. Ясно.
Надеваю на высохшее тело вещи, скрывая от Никиты интимные части тела.
— Я не хотел тебя обидеть, — говорит он. — Главное, что ты жива.
— Не главное, — усмехаюсь. — Для тебя не главное. Но я не в обиде. В том возрасте я была в гареме и училась пихать себе в зад и рот разные приспособления, так что ты прав.
— Ален…
— Я не в обиде, Никита, — улыбаюсь, сдерживая слезы. — Ты вытащил меня из такого говна, что я век с тобой не расплачусь. Ну или пока не придут документы.
С этим отвожу от красивого лица взгляд и выхожу к Камилю и Ане.
— Они, кстати, скоро будут готовы? Документы…
— Скоро, — бурчит Никита, поднимая на руки Аню, несет к машине. Мы с Камилем за ним."
"Идем некоторое время, пока не отстаем, что даёт возможность оставаться вне зоны слышимости. Ветер уносит наш голос к воде…
— Он не сможет тебя любить, — замечает Камиль, и я поворачиваю голову. Послушаем. — У него слишком высокий порог ответственности перед отцом. Мания какая-то, чтобы тот им гордился.
