В темном подъезде я схватился за карту и побежал к лестничной площадке. За ненадобностью мелькала фигура парня в спортивной зелени — он стремительно убегал. Судя по телосложению, это курсант. Я перебегал ступеньки двумя за раз, бросаясь за ним. Было решительно: не даст сбежать!...
Я до сих пор помню пряжку его армейского ремня на моей спине. Показать тебе следы? Руки у меня скованы, так можешь сама рубаху поднять.
— Как… ты мог его убить?.. — снова еле слышались слова его сестры.
— Не спрашивай. Иди и живи, а я уже поплатился за все.
— Ненавижу! — вскрикнула Маша.
Послышался стук каблуков, она выходила из кабинета. Хлопнула дверь. Савченко остался один. Но запись не кончилась.
Мы услышали, как он тяжело вздохнул и пробормотал:
— Не убивал я отца… Но ты так считай… Быстрее выкинешь меня из головы.
Пойманный зверь разразился страшным рыком, перешедшим в вой…
Глава 25"
"Запись закончилась, а Захарова всё ещё сидела не шелохнувшись, замерла, словно камень. Даже взгляд застыл, будто нас не видела. Лишь побелевшие от напряжения пальцы, что вцепились в стул, выдавали ее истинное состояние.
— Я сейчас запишу ваши показания, — спокойно проговорил Горохов, будто речь шла о сущем пустяке, формальности, а не о допросе по расстрельной статье.
— В холодильнике, — процедила убийца.
— Что? — следователь оторвался от бумажек и с недоумением на нее уставился.
— Рука Сипкина — в старом холодильнике на балконе, я не успела ее отвезти в подвал.
— Мы так и предполагали, — кивнул Горохов, — что где-то у вас в квартире.
— Откуда вы узнали?
— Неважно…
— Я хочу знать, пожалуйста, — Маша вдруг сникла и из высеченной из тверди статуи превратилась в хрупкую сгорбленную женщину; но впечатление могло быть обманчивым, уж мы-то видели ее актерскую игру воочию.
Казалось, она сидела и лихорадочно перебирала в мозгу все варианты развития недавних событий, будто искала оправдание своему проколу. Будто ей хотелось услышать, что это не ее фатальная ошибка, не она плохо сработала, а произошла некая нелепая случайность, злой рок, из-за которого ее раскрыли. Так считать проще, чем во всем винить себя.
Я вытащил из кармана сверток из носового платка. Развернул его на столе, выставив на всеобщее обозрение предмет, который был в нем.
— Узнаете? — кивнув в сторону стола, уставился я на Захарову.
— Что там? — вытянула она шею. — Я не вижу.
— Подойдите ближе, если вам не видно, — вмешался Горохов, — я разрешаю.
Женщина сжала губы, чуть помедлила, но любопытство пересилило.
