Лагерь обреченных — это дрожащие от ностальгии страницы о прошлых летних удачах и неудачах подростковой жизни. Взрослая рефлексия над детствами героев, где каждый день выделяется из-за чужого местного праздника или любимой игры в футбол. Атмосфера книги полна теплыми воспоминаниями и дрожащими щеками от солнечных ударов....
Мышцы перестали поддерживать грудную клетку, из нее выходят остатки воздуха. Ваш отец уже мертв. Я проверял – пульса нет."
"Из спальни вышла старушка в платочке. Поправив покойнику руки вдоль туловища, села рядом, всхлипнула и запричитала:
– Ой, Сереженька, на кого же ты нас покинул!
Никакой искренности и скорби в ее голосе я не уловил. Муж-полутруп, витающий в своих мирах, для нее уже давно ушел в мир иной. Для себя она оплакала супруга месяц или два назад, а сегодня выла на публику – для меня, для соседа.
Клементьев кивком головы позвал: «Пошли!» Не попрощавшись ни с кем, мы вернулись в квартиру Геннадия Александровича.
– Что там? – посмотрев на наши обескураженные лица, спросила жена Клементьева.
– Сосед помер. Только что.
– Ох ты господи, горе-то какое!
Лучше бы Елена Викторовна ничего не говорила. Помер сосед – и помер! К чему его поминать дежурными фразами? В прошлый мой приезд она точно таким же тоном сокрушалась, что опять дождь пошел.
Я достал ложку из кармана, осмотрел.
На лицевой стороне ручки было выцарапано «СибЛАГ», «1949–1955». На обратной стороне – «ШН-3484/1», «Семилетка – день концом».
Я наугад раскрыл тетрадь. Первая бросившаяся в глаза строка: «Сыч с первых дней невзлюбил нашу бригаду».
«У старика Кусакина и у Михаила Антонова одинаковые татуировки на руках. Впрочем, это ни о чем не говорит: у нас половина Сибири с такими наколками ходит.
– Андрей, ты есть будешь? – спросила Елена Викторовна.
– Конечно, буду, я голодный как собака. Сегодня еще на субботнике был, траншею рыл.
– Достань суп из холодильника и разогрей.
«Я становлюсь своим в этой семье. Приеду в третий раз – отправят половики на улицу вытряхивать».
– Давай помянем, что ли? – на кухню зашел Геннадий Александрович, выставил на стол початую бутылку, с которой поднимался к соседу.
Я поставил на плиту суп, покрывшийся пленкой затвердевшего жира, включил конфорку.
– Откуда старик меня знает? Я видел его один-единственный раз, когда мы в понедельник мимо проходили.
– В самом начале сентября я возвращался с работы. Вижу, старик Кусакин сидит на лавочке, папироску покуривает.
