Лагерь обреченных — это дрожащие от ностальгии страницы о прошлых летних удачах и неудачах подростковой жизни. Взрослая рефлексия над детствами героев, где каждый день выделяется из-за чужого местного праздника или любимой игры в футбол. Атмосфера книги полна теплыми воспоминаниями и дрожащими щеками от солнечных ударов....
Я думал, уже все прошло. В воскресенье это было.
– Я тебе сейчас все вылечу! – Она нежно-нежно поцеловала меня.
Перед сном, выждав удобный момент, я спросил:
– Марина, а что между Наташкой и учителем Седовым было?
– А тебе-то какое дело? – не задумываясь, ответила она.
– Большой секрет, что ли? У тебя от меня есть секреты?
– Секретов нет. Между ними ничего не было.
Акции Марины на моей внутренней бирже резко пошли вниз. Чего врать-то на ровном месте? Нехорошо с мелкой лжи начинать выстраивать отношения.
На другой день я вызвал на разговор Антонова Михаила.
– У тебя ко мне серьезное дело? – хмуро спросил он. – Тогда пошли прогуляемся вдоль Иланки.
Проулком мы вышли за огороды на берег реки. Был тихий осенний вечер. Нежаркое солнце ярко светило, на небе не было ни облачка. На другом берегу Иланки паслось стадо. Женщины, человек шесть, неизвестно зачем собрались у кромки воды. Если бы события происходили лет двадцать назад, то я бы подумал, что они пришли полоскать белье.
Я рассказал Антонову, как его приятель Кусакин умер у меня на руках.
– Михаил Ильич, Кусакин написал что-то вроде мемуаров о своей лагерной жизни.
Антонов усмехнулся.
– Лучше бы он стишки матерные писал, интереснее было бы. Кому нужны его воспоминания о зоне? Вышел из лагеря – забудь о нем.
– Один день Кусакин описал очень подробно. Это тот день, когда был убит некто Шамотя. Вы не хотите рассказать, как варили уху? Кто пробу снимал, что говорил.
Антонов в ботинках вошел в воду по колено, повернулся ко мне.
– Смотри! – крикнул он. Краем глаза я заметил, как женщины переключили свое внимание на нас. – Смотри, Андрюха!"
"Михаил Ильич подцепил ладонями пригоршню ледяной воды и вылил себе на макушку.
– Видишь, твою мать, это вода! Ее пить можно. Я постою сейчас под солнцем, голова высохнет, и ничего на моих волосах не останется. Ничего! А он, Кусок, вместо воды себе блевотной параши на голову налил и думает, что от этого мир лучше стал. Он дебил! Я ему в лагере говорил: «Уймись, живи днем сегодняшним, не лезь ты к своим звездам, пока за периметр не выйдешь!» Да если бы не я, он бы сдох в этой зоне! Он приезжал ко мне через три года после освобождения, говорит: «Я хочу правду о зоне написать».
Антонов вышел из реки.
