Лагерь обреченных — это дрожащие от ностальгии страницы о прошлых летних удачах и неудачах подростковой жизни. Взрослая рефлексия над детствами героев, где каждый день выделяется из-за чужого местного праздника или любимой игры в футбол. Атмосфера книги полна теплыми воспоминаниями и дрожащими щеками от солнечных ударов....
По его штанам ручьем стекала вода, в ботинках булькало.
Я подскочил к нему, схватил за грудки:
– А ты все-таки вспомни! – Я встряхнул его. Получилось неубедительно. С таким же успехом я мог бы попробовать трясти телеграфный столб или самое большое дерево в лесу. – Вспомни, сукин сын, что там было, а потом мне скажи: за что ты с одного удара Сыча по туалету размазал? Что он тебе сказал: «Пойди к унитазу, попей водицы, молодость вспомни»?
Антонов без усилий освободился от моих рук.
– Ты не забыл тот день, когда я к тебе в клетку пришел? Ты что думаешь, я тогда не знал, что это ты Сыча убил? Я ведь не ради Наташкиных слез пришел, не потому, что меня весь поселок твоим зятем называет – у меня свои мерки справедливости, и я был готов встать за тебя только потому, что понимал, что просто так ты руки распускать не станешь.
Я отошел от него, дрожащими руками достал сигарету, кое-как прикурил.
– Этот выродок зашел следом за тобой. Он понял, кто убил Сыча, но промолчал. Он нарисовал на зеркале руну, а теперь под эту марку собирается убить второго человека. Собирается – и убьет. Тебя вряд ли тронет, а вот Дегтяреву – крышка! Это ты, Михаил Ильич, заварил всю эту кашу, и я хочу знать, что произошло в туалете. Просто так хочу знать, как человек, не как мент.
– Да не было ничего! – завопил Антонов. – И на тридцать шесть – пятнадцать ничего не было!
Пастух на другом берегу реки вздрогнул в седле, заорал матом на коров, щелкнул бичом и погнал стадо на новое пастбище.
– Что такое тридцать шесть – пятнадцать? – спросил я.
– Я тебе говорю: Кусок – придурок. Что это он за мемуары написал, если не указал, на каком участке стояла наша бригада? У Куска синусоида в голове не всегда в ту сторону идет, так что сожги его тетрадь, ничего хорошего ты в ней не вычитаешь.
– Придется сжечь, – вздохнул я. – Читать не будешь?
У Михаила Антонова округлились глаза, когда я достал из-за пояса тетрадку.
– Это она? Ни фига себе, какой он талмуд накатал! Про полет к звездам там есть? Про синусоиду, про мимикрию?
– Уже ничего нет. – Я раскрыл тетрадь веером, поджег снизу. Минута трепещущего на ветру пламени, и в моих руках осталась только обгоревшая обложка. Я размахнулся и выбросил ее подальше в речку.
