Любовь и зима в этой книге - это две стихии, которые тесно переплетаются. Надя наслаждается ярким солнцем и морозным воздухом, подобравшимся к городу. В такой необычной атмосфере её сердце раскрывается словно лед в лучах солнца, открывая новые грани чувств и отношений.
А мозг в это время обычно работает, строит планы: с кем встретиться, какое совещание провести, кому что сказать, на кого из руководства с тем или иным вопросом выйти – чтобы и самому уцелеть, и дальше продвинуться, и соперников закопать. Но сейчас не до схем, не до работы Романа Иванычу, вся голова одной только доченькой занята: Маша, Машенька, девочка ты моя! Был бы он крещеный, пошел бы в церкву, в ноги Божьей Матери бухнулся: спаси и сохрани, все возьми, только дочку отдай!.. Так ведь Бахарев, дурак, не покрестился, потому что столько лет партийным был, а потом, когда все перевернулось и секретари обкомов стали с постными рожами и свечечками в алтаре стоять, не прочухал момента, не обратился: все ему казалось ниже его достоинства, что какой-то попик, ладаном пропахший, будет его с головой в купель окунать.
В кухне – огромной, двадцатидвухметровой – Роман Иваныч на автопилоте открыл холодильник.
А он и не похмеляется, он лекарство себе готовит, подобное лечит подобным…
Сварил жбан кофе (зерна с Кубы привез, когда со столичной делегацией в Гавану летали), ухнул туда меда и стопарик коньяку."
"Затем залпом выпил. Это был его, бахаревский фирменный рецепт лекарства от всех болезней – от гриппа до головной боли. Не говоря уже о похмелье.
И впрямь – полегчало. И физически: голова меньше болеть стала, колики в печенке отпустили, за грудиной шип вонзающий не такой острый… Да и морально получше стало: беспокойство и жалость к дочке чуть притупились.
– Спускаюсь, – бросил в трубку Бахарев.
От лекарства собственной выделки бросило в пот. Роман Иваныч утерся бумажным полотенцем, глянул в окно. По-пре-жнему холодина, дымки, простой народец иноходью чешет в метро. И сотни окон в сотнях домов зажглись – людишкам пора на работку.
