Зимний лагерь Первого Парфянского легиона в провинции Сирия, девятьсот девяносто второй год от начала Рима. Утро прохладным зимним утром когда только-только появившееся над скалами солнце окрашивает мир в нежные розовые тона. Лагерь был структурирован по стандарту: прямоугольник стен, четыре ворота и сторожевые башни....
— А я бы так и остался Цезарем[85]! Думаешь, они правили бы империей лучше, чем я?
Кажется, он обиделся.
— Думаю, да. Ты решил меня казнить за то, что я разбил врагов империи.
— Моя мать…
— Ты — принцепс! — невежливо перебил Геннадий. — Чужие ошибки — это твои ошибки. И за все ошибки платит твоя держава. И если цена оказывается достаточно велика, в империи появится новый император.
— Тогда почему я всё еще жив? — произнес Гордиан Третий достаточно твердым голосом."
"— Потому что я не хочу быть принцепсом! — отчеканил Черепанов.
— Хочешь, чтобы я утвердил тебя наместником еще на один срок?
— Нет.
Хрен его знает, какова там сейчас микробиологическая ситуация? Возвращаться туда, где гуляет чума? Нет уж, извините! Лучше уж — под вражеские стрелы. Их хоть щитом отбить можно.
— Так чего же ты хочешь, друг мой и родственник?
Вот это — правильный ход. Молодец юноша. Не исключено, что со временем из него выйдет неплохой повелитель империи.
— Я хочу уйти.
Всё. Слово сказано. Обратной дороги нет.
— Уйди? Куда? — Малыш не понял.
— Уйти. Далеко. За границу империи. За Данубий. А еще лучше — в Скифию. Многие легионеры Первого Германского — родом оттуда. Если они уйдут со мной, то мы сможем создать за пределами империи кусочек pax romana, «римского мира».
— Ты говоришь о тех воинах, что стоят сейчас под моими окнами?
— Да.
— Ты можешь им приказывать?
— Легат Алексий — мой друг. И он не только легат, но и их рикс.
— Ты скажешь — и они уйдут? Уйдут — и всё?
— Да. Если я пообещаю, что им не будут мстить. И что они смогут вернуться домой. В Скифию. А для этого мне нужен твой приказ. О передислокации легиона.
— Что будет, если я скажу: нет? — спросил Гордиан.
— Я буду очень, очень огорчен, — совершенно искренне произнес Черепанов. — И… Очень многие умрут. Ты — тоже. И Палатин будет разграблен.
— Ты?
— Я же сказал, что не хочу быть правителем империи, — с раздражением произнес Черепанов.
А верно ли это? Действительно ли он — не хочет?
Черепанов всегда считал себя честолюбивым человеком. И всегда стремился к высшей из возможных целей. Как в космос. Здесь же «космосом» был трон, на котором сидел мальчишка, которому Геннадий мог бы свернуть шею голыми руками. Но — нет. Мальчишка доверился ему.
