В шатре на Северном Кавказе под холодным ноябрьским небом кипела атмосфера заговора и риска. Подполковник ФСБ Николай Гришин чувствовал себя неуверенно, будто он один из волков, зная дорогу к стаду. Раннее утро с его ледяной прохладой и теплочайкой внутри машины создавали неприветливую атмосферу замеса....
Генерал Латынин тем не менее подумал, что перешагнул черту. Но, видит бог, признался он себе, не хотел видеть раскачивающийся на веревке труп женщины."
"Нелегко на душе. Зато жене Николая Гришина уже не придется жить в страхе, сходить потихоньку с ума, не кричать: «Он все мне рассказал! Это вы его убили!»
Зачем, зачем она сказала эти слова?
Под вечер, когда ее привезли домой, глаза у нее стали и вовсе сумасшедшие, бессмысленные, дикие. Юрий Семенович даже отступил, боясь нападения. Однако женщина смотрела мимо него и мимо же прошла.
Латынин прошел в другую комнату, где также был проведен тщательный обыск, и опустился на стул.
Генерал подчинялся законам времени. Кто сказал, что время – ничто, главное лишь жизнь? Нет, время – это все, а жизнь – ничто. Время, как легкий ветерок, балуется, покачивая труп в комнате. Труп, в котором нет никакой жизни.
А жизнь там, где время остановилось, где настоящий ветерок играет с зеленоватыми волнами, перекатывает с места на место песчинки на пляже. На собственном пляже, на берегу собственного клочка суши. Где жизнь заставляет думать о жизни. А здесь… Здесь смерть постоянно заставляет думать о смерти. Вот где неразрешимая проблема.
Заломило виски, задергался, как в конвульсии, нервный тик под глазом, дыхание стало горячим.
Пора, скомандовал себе Латынин и тяжело поднялся на ноги.
Но то будет завтра, а сейчас пора уплотнять, теснить. Что там еще? Ах да, терпеть.
