— … был бой, планетарники боялись вмешиваться, и Зигмунд Фергюсон смог уйти, а Могута, он… он… — Гадел прервался, всхлипнул, набрал воздуха в грудь: — он держался до последнего, Рос, Леонтий Карпович почти успел…
Гадел зажмурился, повёл головой в сторону, сглотнул, и снова посмотрел на меня:
— Могута умер на его руках, Рос, они сделали всё, что могли.
Он закончил говорить, и я начал дышать. Сначала с трудом. Медленно. Совсем по чуть. Затем более ровно и уверенно. Дыхание нарастало одновременно с гневом. Он поднимался в груди, заполняя всё моё нутро.
Весь мир исчез. Единственное, что я слышал, как мои ноздри с шумом втягивают воздух.
— Рос, ты не мог поступить иначе, — Гвоздь подошёл и сел рядом с Гаделом. — Никто бы не смог ослушаться приказа.
Глянул на них, и они отпрянули.
Не мог, но должен был! Гнев продолжал заполнять меня, распирать изнутри. Гнев не на кого-то другого, а на себя. За то, что бросил полковника одного. Не ослушался приказа, не пошёл за ним и не поддержал. И пусть всё это звучит тупо.
Пусть кто-то скажет, раз Могута не сдюжил, то и мы бы не справились, лишь полегли бы рядом. Пусть!
Перед глазами встал полковник. Мощная, молчаливая, холодная фигура. Вспомнилась его подавляющая волю сила. Мы по сравнению с ним букашки. Муравьи, что в вечной суете носятся под ногами. Если он не смог, то…
Пусть мне так хоть кто-нибудь скажет. Дам этому оратору в грызло. Что он понимает в воинской службе? В военном братстве? А я бросил его, бросил одного. Он меня не бросил, примчался в другую систему, на чужую планету, спас, а я его бросил…
— Скажите ему, а то я снова не выдержу такого, — донёсся шёпот Феймахера, — страшно же, скажите сейчас.
Вынырнул из своих мыслей и огляделся. Парни отошли от меня в дальний конец кубрика, выставили щиты. Только Гадел и Гвоздь сидели напротив. Бледные лица, волосы дыбом, Татарин губу прикусил, по вискам пот течёт, а вокруг в воздухе парят тумбочки и койки.
Хрустнуло, звякнуло — ещё одна койка поднялась к подволоку. Проводил её взглядом и спросил неожиданно глухим, чужим голосом:
— Что сказать?
— Геннадий Малехов, который Фроцман, — пискнул Феймахер, из угла кубрика, а Пруха рядом с ним со стоном припал на одно колено.
Да что же это я творю?! Свои же
— Он выжил, Рос, — выдавил Гадел и сорвал чеку.
Злость рванула атомной бомбой. Прорвала плотину и силой вырвалась наружу. Я буквально растворился в этом потоке, почти исчез. Только успел увидеть, как ребята закачались, и тогда закричал. Закричал внутри себя.
