В темном доме, где только мерцали два светильника, новорожденный малыш лежал в безопасности среди родных теплых объятий. Затихший мир княжьего двора на смену дневного шума пришел тихий покой, окутанный легкой аурой надежды и любви.
Зимобор понимал князя лучше, чем тот догадывался. Он очень живо представлял, что подумали бы в Смоленске, если бы Избрана вдруг, никого не спросясь, обручилась с каким-нибудь пришлым иноземцем!
– Но если это и правда моя дочь, то за кем ей быть – мне решать.
– А ты сам уже один раз мне ее обещал.
– Обещал? – Столпомир поднял брови. – Когда это? Я ведь знаю, что в дружине болтают. Дескать, кто мою дочь найдет, тот ее в жены получит и мою землю за мной унаследует. Но мы ведь не в кощуне. Не обещал я такого, бабы выдумали…
– Не выдумали.
В гриднице было полно людей, но она казалась пустой. Никто даже не охнул при этом известии, настолько оно показалось невероятным.
Только князь Столпомир даже не переменился в лице. Он пристальнее взглянул на собеседника, пытаясь понять, говорит ли он правду, действительно ли это сын Велебора смоленского или все-таки брат его младшей жены, решивший воспользоваться случаем и занять место своего родича.
– Увидим смоленских – спроси у кого хочешь, – предложил Зимобор, понимая его сомнения. – Тебя-то я мог бы обмануть, но их – нет. Вот, смотри."
"Он развязал кошель и вынул застежку для плаща, где в круг был вписан золотой сокол – знак Перунова рода. Золотой сокол блеснул в пальцах, как солнечный луч, вдруг вырвавшийся на волю из мрака безвестности, в гранатовом глазу вспыхнула багровая искра – казалось, птица Сварога проснулась после долгого сна. Столпомир внимательно посмотрел на застежку в протянутой ладони, но в руки не взял – это был оберег чужого рода.
– Значит, ты… – проговорил Столпомир, не отрывая взгляда от сокола, потом все же поднял глаза на Зимобора. – А я думал…
– Что ты думал?
– Не важно. Ну, так хочешь стать смоленским князем? – прямо спросил Столпомир.
– Хочу, – просто ответил Зимобор.
Князь смотрел ему в глаза. С самого начала Ледич, якобы сын старосты Корени из-под Торопца, внушал ему противоречивые чувства.
