Анна проснулась, но еще долго не могла очнуться. Гул впереди и за окном пробуждал ее страхи: это был не поезд мужа, а предвестник чего-то невиданного и критического для всего их быта. Сердце рвались ужасами будущего, который мог перевернуть жизнь этой немецкой матери двоих детей в одно мгновение....
День превратился в ночь, и только адские сполохи огня обжигали глаза и горло. Реальность мира исчезла, и было только пламя и грохот разрывов, из-за которых не было слышно ни своего голоса, ни мольбы раненых, ни криков умирающих. А потом все закончилось, и Сосновский поднял голову над бортом машины. Мир перестал быть цветным. Он стал черно-белым. Точнее, черно-серым, грязно-пепельным. Развороченная дымящаяся земля, вывороченные взрывами деревья, черные обгорелые трупы, дымящиеся остовы машин – и тишина.
Ночью, в разгар сильного дождя, бронетранспортер въехал в какую-то деревушку. По натянутому сверху брезенту барабанили крупные капли дождя. За его пеленой было почти ничего не видно. Задержанные сидели на полу и ждали, прижимаясь затылками к холодной броне.
– Боже мой, Йозеф! Это вы? Мы уже думали, что и вы погибли. Какой ужас, какой ужас. Да выходите же скорее!
Сосновский помог Боэру подняться и собрался выйти из бронетранспортера через заднюю дверь вместе с ним, но офицер остановил его вежливо, но строго.
– А вы пока оставайтесь здесь.
Боэр, хромая и опираясь на плечо офицера, исчез из поля зрения.
За Сосновским пришли, когда уже совсем стемнело. Его завели в большой деревянный дом, в котором находились три немецких офицера в армейской форме: два гауптмана и один оберст. Кроме стола и нескольких стульев, а также массивного сейфа в углу, в комнате ничего не было.
