На 8 июня 1944 года в квадрате 22–16 мир казался спокойным и забытым войной. Солнце жарило, ветер тихо шепелявил, стрижи в небе исполняли легендарные пируэты. Лес медленно переходил от осинника к березнику через светлую редкость деревьев. Проселочная дорога вырывалась на опушку, как змея, пронизывая лес и снова исчезала за ним....
Павел поманил сидящего в бурьяне Безуглова. Тот подполз, глаза поблескивали в темноте.
– Дуй за веранду, передай нашим, чтобы ко мне шли – да не шли, а ползли под окнами… Сам возвращайся к веранде, смотри за дверью…
Безуглов кивнул и скользнул на заднюю сторону.
Павел вернулся к крыльцу. В доме глухо беседовали. Шевельнулось что-то справа – выбрались из-за угла Цветков и Караган.
– Ждем, мужики, не маячьте на виду. По сигналу – вперед. Не забывайте, оба нужны живыми…
Какая-то беспросветная черная полоса! Одного следовало брать в переулке на обратном пути, другого – в доме.
– Тихо… – зашипел Павел."
"Дернулась занавеска на окне. Караган уже на корточках перебрался под оконный карниз. Но было поздно.
Павел вскочил, крякнув с досады, запрыгнул на крыльцо, ударом сапога вышиб дверь. Звякнула щеколда, повисла на косяке. Дверь распахнулась, ударилась о какое-то препятствие, снова захлопнулась. Изнутри прогремели выстрелы, дырявя старые доски. Полетели щепки. Но Кольцов уже ушел с линии огня, прижался к стене.
Вскрикнул Цветков. Что за новости? Нет, все нормально, ногу подвернул, когда от пули увертывался! Привстал Караган у окна, отправил сквозь стекло две пули для острастки, тут же рухнул, покатился, чтобы не попасть под град битого стекла.
Павел извернулся, стал палить в закрытую дверь, окончательно превращая ее в труху. Вроде застонал там кто-то – дай бог, не «замануха», – он снова отбросил искалеченную дверь ногой, выпустил в темноту остатки обоймы, стремительно перезарядил, кинулся, пригнувшись, в черноту.
– Холодный прием, – вымученно пошутил капитан.
Павел бросился к двери, произвел в нее два выстрела, влетел на узкую веранду.
