В темном лесу невидимые пути тянутся через облака, где лишь ночное дыхание создает легкий шепот. Маленький трактир за окном напоминает о мире за стенами: вой ворвался, оживленные голоса тут же затихли под леденящим гулом. В этот мир пришел чужак с печалью и цветами утренней росы на плечах....
Другой стражник, которому посчастливилось не попасть под плеть хозяина, выхватил бумагу из пальцев Энги и пробежался по ней глазами.
— Он говорит правду, милорд. Помилование подписано королем.
Высокородный юноша закусил нижнюю губу, а затем протянул руку в перчатке из тонко выделанной кожи:
— Дай мне эту писульку.
Он читал бумагу так долго, будто в ней была записана вся королевская родословная от начала времен. Но в конце концов опустил ее и смерил сердитым взглядом Энги, дожидавшегося своей участи с налитыми кровью глазами.
Но молодой лорд с презрением бросил бумагу ему под ноги и едва заметно кивнул стражникам.
— Пошевеливайтесь! — процедил он сквозь зубы. — Мы уже и так отстали.
— Подати! Подати! Две седмицы! — раздавалось уже где-то в дальних торговых рядах, где прямо на земле разложили нехитрый товар бедняки."
"Милдред и его стража унеслись прочь, догоняя глашатая, а я мысленно вознесла молитвы старым духам, и, позабыв о Мире, побежала в сторону Энги.
— Ты как?
— Жив поди, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
— Да, кроме картошки, — сокрушенно ответила я, покосившись на корзинку со снедью. — Не донесу…
— Идем, — сухо сказал он, не глядя на меня, подхватил мою ношу и устремился к выходу с рынка широкими, размашистыми шагами.
Я едва поспевала за ним, не рискуя снова заикнуться о картошке, но, оказалось, зря беспокоилась: у самой окраины, в бедняцких рядах, его уже дожидался сгорбленный крестьянин. Энги молча сунул ему несколько медяков, и крестьянин принялся суетливо рыться в укрытой рогожкой телеге.
— Э-э-э… — только и смогла вымолвить я.
— Только не говори мне, что никакая курица не заменит тебе ту, которую я съел, — хмуро предупредил он.
