В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Казалось, с тех пор прошел целый век. Была видна дорога, уходящая в Лес. Доносилась музыка с гулянки.
Файдешин трепетал на ходу, переливался, обрисовывая колени и бедра, крупные губы Варюси были чуть приоткрыты то ли для улыбки, то ли для поцелуя. Остановилась очень близко.
– Ваня, ты, говорят, посватался?
Лейтенант молчал.
– Да посмотри ты на меня! Вот… Платье дошила. Как тебе? – она, придерживая рукой файдешин на бедре и вальсируя, сделала круг. Поблескивало монисто, качались жемчужинки в ушах, платье поднялось колоколом.
Лейтенант по-прежнему молчал, он то поднимал взгляд, то опускал. Варя все еще имела власть над ним. Он отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Но легкий шелест файдешина, которым играл ветер, казался ему оглушительным, зовущим, лишающим сознания…
– Слушай, – сказала она, вдруг отбросив игривый тон. – Я серьезно. Нельзя тебе оставаться. Даже на ночь. Заупрямничаешь, жизнь потеряешь. Поверь! Насолил ты им. Мокеевну пошлю на Грушевый хутор.
Она взмахнула свертком и, наконец, протянула его лейтенанту в вытянутой руке. Он повернулся. Отвел ее руку в сторону. Сверток, видно, был тяжелым.
– Мне подарков не надо."
"– Поедем ночью, через Гуту, никто не увидит. До Житомира доберемся, там родичи. И доктора хорошие. Подлечат тебя. Потом… хочешь – на фронт, хочешь – до Тоськи. Удерживать не буду. Себя сбережешь – и на том спасибо!
Иван молчал.
– Ваня, любый мой, подумай.
Голова у него слегка кружилась от ее близости. Он выдохнул:
– Нет. Извини!
– Эх, Ваня… – она убрала руку со свертком. И вдруг засмеялась, как будто бы все, что говорила, было шуткой. Смех внезапно перешел в плач.
– Сразу две жизни губишь, свою и мою. Будто я тебе чашку дала, а ты об землю – шарах, и все.
Она пошла нерешительно, словно ожидая зова. Он смотрел вслед. Файдешин от порыва ветра прилип к телу, обрисовывая ее с такой ясностью и выразительностью, с какой не смогла бы это сделать даже полная нагота.
Варюся обернулась. Лицо было мокрым, но слезы высохли, как только она ощутила жадность мужского взгляда. Подождала чуть-чуть, но ничего не услышала. Сказала, уже не сдерживая слезы, которые снова заблестели на щеках:
– Две чашки сразу: шарах, и все!
Она хотела бросить сверток о землю, подобно тем «чашкам», но удержалась. Держа сверток уже не так небрежно, пошла в сторону музыки.
22
Танцы! Глухарчанами завладевает стихия «метелицы».
